Чтение онлайн

— Всё у нас впереди…

Саймин отпил свой компот и молвил:

— Знаешь, как это чудесно — выискивать связи? Распутывать запутанные коммерческие схемы? Разматывать весь их гадючий клубок? — глаза его сощурились. — Я их всех урою. И найду. Найду и урою, — Саймин жадно откусил чёрный хлеб, не думая о том, что только что сказал.

Они стояли друг напротив друга. Вася отправлял в рот нажористое суфле. В столовой пахло дрожжами.

— В прозрачности движения экономических средств заключается вся суть социализма, — провозгласил Саймин. — Ты хоть понимаешь основу?

— Где мне? Я по убою… — осторожно молвил Панов, чувствуя, как Саймина заносит.

Миша продолжил речь с философским жаром, серые глаза его стали совсем мечтательными, бледное лицо застыло:

— Мы доработаем до конца, вот увидишь! В конце концов, мы сделаем экономические преступления попросту невозможными. В государстве не останется места для наличных денег и валютных ценностей. Задача органов внутренних дел путём контроля над частником сузить горизонты экономики. Всё меньше и меньше торговых операций. Всё меньше и меньше предпринимательской инициативы. С каждым годом всё меньше денег. Отказ от денег — вопрос гражданской самодисциплины и самоограничения. Каждый советский гражданин должен осознать меры своих потребностей и доложить о них в контролирующие органы. И когда потребности граждан будут определены и учтены, станет возможно разработать план производства товаров широкого потребления, которые могут отпускаться без денег. И тогда наступит коммунизм.

«Саймина расстреляют, — грустно подумал Вася. — Слишком глубоко смотрит и слишком открыто выражается. Система таких отторгает. Однажды о нём доложат на комсомольском собрании. А заявленный им процесс продолжится и углубится, не встречая наших нареканий».

Слушая его и думая о своём, Вася черпан полными ложками остатки воздушного суфле и запивал большими глотками сладкого компота.

— Краснобай ты, Мишаня, — хмыкнул он.

— Я так люблю барыг, — признался опер Саймин, — что превосходно их понимаю и с удовольствием приземляю.

— Нравится тебе? — спросил Вася.

— Нравится.

— Вот и мне нравится, — Вася почувствовал, как дрожжевое суфле вступило в кооперацию со сладким компотом и подняло революцию. — Махну-ка я на толчок. Стрельну очередями.

49. Годовщина

В этот день Лабуткин места себе не находил. Проснулся после смены в хорошем настроении, но за обедом пригорюнился и на вопросы домашних не отвечал. Потом Маша что-то шепнула свекрови, а та закивала и чуть не расплакалась. Лабуткин же поиграл с сынишкой, словно пытаясь найти утешение, однако не отыскал, обулся, оделся и вышел во двор.

Затеял колоть дрова, но бросил. Едва не угодил топором по ноге. Стал укладывать в поленницу, посыпалось, ушиб-таки палец. Начался дождь. Лабуткин в грязной обуви зашёл в избу, скинул фуфайку, надел пиджак, шляпу, плащ и, ни слова не говоря, свалил.

В магазине купил бутылку водки. Он пёр по улице Коммуны, без разбора ступая в лужи. Злой ветер бросал в лицо воду и продувал до мозга костей, но Лабуткин почти не обращал внимания, а только кривил губы и сплёвывал.

Он забрёл на соседский двор и постучал в двери. Старик Трофимов был дома. Да и куда бы ему идти? В избе было натоплено. Густо пахло лежалым тряпьём и сопревшим сеном, но ничем съестным.

— Саша? Не ждал тебя, — растерялся Трофимов. — А ты как? Случилось чего?

Лабуткин, не снимая мокрого плаща, дошёл до кухонного стола.

— Помянем, Никифор Иваныч? — предложил он, выставляя бутылку.

— Кого? — испугался сосед.

— Руку мою. Годовщина.

Лабуткин повесил на гвоздь плащ, скинул в сенях ботинки, присел к столу. Никифор Иванович засуетился. Выставил миску квашеной капусты, нарезал чёрного хлеба, придвинул солонку.

— Извини, Саша, больше ничего нет.

— Ничего, — Лабуткин уложил ломоть на блюдце, посыпал солью. — Первый сорт.

Старик Трофимов выставил рюмки. Открыл бутылку и налил.

— Неожиданно, Саша, — сев на табуретку, он ждал с заметным страхом.

— Прости, Никифор Иваныч, не к кому мне больше пойти.

— Храни тебя Господь, — тепло и негромко утешил старик.

Лабуткин поднял рюмку, еле заметно кивнул и опрокинул. Сосед тоже. И немедленно налил ещё.

Он видел на войне и потом в Петрограде таких людей. Покалеченных, замкнувшихся. Делающих вид, что жизнь продолжается и всё осталось по-прежнему, но не верящих в это и меняющихся на глазах.

Наблюдать то же самое у сына давнего своего товарища было больно.

Трофимов знал, чем это заканчивается.

Когда на Гражданской погиб Лёшка, Авдотья Филипповна сделалась, как в воду опущенная, а потом легла, не вставала неделю и отошла. Эти признаки Трофимов сейчас наблюдал у Саши, которого полюбил как сына, и знал, что словами ничего не исправишь.

Он только молил Бога, чтобы всё наладилось. Никифор Иванович не хотел даже думать, что наган и трупы в лесу как-то связаны. Он гнал эти мысли от себя. На душе было тошнотно.

Лабуткин, не чокаясь, выпил. Посидел немного и промолвил:

— Сожрёт меня Машка.

— Что ты, Саша? — упрекнул Никифор Иванович.

— И мать сожрёт.

— Ты нагнетаешь…

— Налей. Давай ещё выпьем. Не знаю, встречу ли следующую годовщину.

Трофимов беспрекословно набулькал, — Всё образуется…

— Не знаю, — Лабуткин выпил и съел ломоть чёрного хлеба с солью.

Он сидел и смотрел на ходики. На синем жестяном циферблате чёрные стрелки указывали пять часов. И тут заревел гудок «Краснознаменца». Разом к нему присоединился, потише, гудок Химкомбината. Часы были точные.

Заводской гудок однако же понукал обоих работяг встать и куда-нибудь пойти. Неважно куда, но по гудку полагалось двигаться. Оба поняли, что им пора.

— Возьми, Никифор Иваныч, — Лабуткин достал из кармана несколько бумажек по три червонца и положил их на стол. — Купи харчей на рынке. А потом мы борова заколем, и мяса будет хоть лопни.

— Бог с тобой, Саша, — прошептал старик. — У тебя семья. Своих прокорми.

— Не боись, — обнадёжил, усмехнувшись, Лабуткин. — У меня хрустов ещё много.

Сосед не то, чтобы не верил. Сумма, лежащая на скатерти, превышала зарплату легкотрудника. Эти деньги не могли достаться парню честно. Трофимов не боялся принимать краденое. И хотя старик хотел есть, рабочая гордость не позволяла брать подачки.

Молчание затянулось.

— Возьми, как человека прошу, возьми, — Лабуткин придвинул к нему бумажки. — Не побрезгуй.

Но старый рабочий не притронулся к деньгам.

Лабуткин тоже не дотронулся до них.

— Опять за старое? — спросил Никифор Иванович.