Чтение онлайн

Государство активно использовало корпоративную систему для пополнения казны. Так, королевский эдикт 1765 г. создал в гильдии цирюльников, парикмахеров и банщиков 34 новых места для мастеров. Каждое стоило 1800 ливров, так что общий доход казны только от этой операции составил 61 200 ливров. Случалось, гильдии делали королю и щедрые подарки. Например, в 1759 г. «шесть корпораций» преподнесли королю 514 тыс. ливров, а два года спустя дали еще 700 тыс. на постройку 74-пушечного линейного корабля.

Некоторую угрозу корпоративному единству представляли специалисты «высокого полета», особенно из числа тех, кто работал в сфере производства предметов роскоши. Первый потребитель этой продукции — король — не слишком считался с уставами гильдий и часто предоставлял тем или иным ремесленникам различные льготы. Так, неслыханными привилегиями (в том числе и в подготовке учеников) пользовались мастера королевской мануфактуры Гобеленов (названа по фамилии семейства парижских ткачей и красильщиков, у которого было выкуплено для нее помещение) и ювелиры Большой галереи Лувра. Более четверти всех парижских ювелиров вообще не подлежали контролю со стороны своей жюранды. Такие выдающиеся мастера золотых дел, как Тома Жермен или Никола Бенье, чувствовали себя защищенными от зависти собратьев по ремеслу, поскольку их изделия прямиком отправлялись в Версаль или отсылались во дворцы других европейских монархов. Жаку Рётье — ученику Бенье и его зятю — в 1772 г. даже было пожаловано дворянское звание! Там, где начиналось высокое искусство, полномочия жюранд обычно заканчивались: они могли контролировать лишь обычных мастеров.

Ремесленники, трудившиеся нелегально, без официального статуса, также представляли собой угрозу монополии корпораций. Если такого надомника накрывала полиция, он мог очутиться в тюрьме и лишиться всех орудий своего труда. Правда, иногда гильдии довольствовались тем, что налагали на нарушителя штраф, а в отдельных случаях даже соглашались принять его в свои ряды — при условии выплаты полной стоимости мастерского патента. Однако эти надомные работники были слишком бедны, чтобы вступать в гильдию. Впрочем, мастера сами порой нарушали устав и тайком нанимали «левых» помощников: их труд оплачивался гораздо ниже, чем труд официальных подмастерьев. В 1767 г. одна из парижских вышивальщиц, получив большой заказ на отделку гвардейских мундиров, привлекла к его исполнению нескольких «посторонних» работниц. Когда дело открылось, синдики ее гильдии пожаловались в полицию, сформулировав претензии к нарушительнице следующим образом: «Эта вдова отдала предпочтение чужакам перед мастерами своей гильдии не столько по причине недостатка в последних, сколько из желания заработать на своем предприятии побольше денег: она наняла людей, труд которых обходится дешевле, поскольку они не платят государству за место в гильдии».

Конкуренция такого рода считалась недобросовестной, поскольку ремесленники, не входившие в состав гильдий, не платили за патенты, не вносили корпоративных взносов, не контролировались жюрандами и работали в таких местах, куда синдики попросту не имели доступа. К примеру, целая группа подпольных сапожников на протяжении многих лет укрывалась за стенами командорства ордена Иоанна Латеранского (Сен-Жан-де-Латран), расположенного на левом берегу Сены. Приют ремесленникам-нелегалам давали аббатство Сен-Жермен-де-Пре на левом берегу, приорат Сен-Дени-де-ла-Шарт на острове Сите, приорат Сен-Мартен-де-Шан на правом берегу. Вне корпоративной системы находились практически все мастеровые Сент-Антуанского предместья, поскольку этот квартал был включен в черту города довольно поздно. Жюранды боролись с «неправильными» мастерами как могли. Так, в 1743 г. мебельщикам удалось добиться запрета на использование городских перевозчиков для доставки в центр столицы изделий, изготовленных в Сент-Антуанском предместье: заказчикам, обращавшимся к тамошним мастерам, приходилось самим заниматься перевозкой диванов и кресел. Но то был временный успех гильдии, медленно, но неуклонно утрачивавшей контроль за рынком.

К концу Старого порядка ремесленным и торговым корпорациям становилось все труднее защищать свои привилегии, ибо сами они состояли из слишком разнородных элементов, интересы которых все чаще входили в противоречие друг с другом. За общим фасадом скрывалось колоссальное имущественное неравенство. Так, Жан Рампоно в 1784 г. смог продать свой знаменитый трактир на улице Сен-Лазар за 16 825 ливров, тогда как его более скромный конкурент с улицы Кокнар (ныне улица Ламартина) получил от продажи своего заведения лишь 981 ливр. Лавка бочара на улице Монмартр в 1782 г. стоила 6000 ливров, а галантерейный магазинчик на улице Бу-дю-Монд (ныне улица Леопольда Беллана) и бакалея на улице Монмартр оценивались в два раза дешевле. Стоимость маленьких бакалейных, гончарных или бумажных лавок в предместье Пуассоньер не превышала в 1784 г. 1180 ливров, зато булочные в предместье Сен-Марсо накануне революции уходили за 5–6 тысяч, а большие запасы муки и дров и вовсе могли утроить эту цену.

Тем не менее некоторые парижские коммерсанты весьма преуспевали, быстро достигая богатства и почета. Семейству бакалейщиков Поше удалось добиться этого на протяжении жизни всего двух поколений. Поше начали с небольшой лавки на улице Монмартрского рва (ныне улица Абукир); в 1765 г. они уже основали солидное семейное предприятие с капиталом в 300 тыс. ливров; а в 1779 г. один из Поше стал эшевеном (городским советником) и сумел выдать свою дочь замуж за офицера-дворянина, которому покровительствовал сам министр Морепа.

Еще более ошеломляющую карьеру проделал уже упоминавшийся издатель Панкук. Его восхождение кажется особенно стремительным на фоне разорения его конкурентов: на создание «империи Панкука» ушло всего десять лет. В 1762 г. он прибыл в Париж, не имея, по его словам, ни средств, ни друзей (последнее не вполне соответствовало действительности, связи у него были очень влиятельные), и к тому же обремененный долгом в 500 луидоров. Но уже в 1766 г., при заключении брачного контракта, издатель оценивал свою собственность в 500 тыс. ливров, причем почти вся эта сумма была вложена им в дело. Приобретение книжного магазина в столице обошлось ему в 100 тыс. ливров. Столько же стоил особняк на улице Пуатевен, в котором он обосновался сам и разместил свое издательство. Еще большую сумму он выложил за выкуп издательских привилегий у своих собратьев по ремеслу. Продукция Панкука не всегда отличалась высоким полиграфическим качеством, зато он отлично умел торговать и не упускал малейшей возможности для извлечения прибыли. Можно смело утверждать, что Панкук был первым настоящим магнатом французского книгоиздания.

Не всем из 3–4 тысяч парижских коммерсантов сопутствовала такая удача. Многие с трудом сводили концы с концами и о собственной лавке лишь мечтали, ведь торговые помещения приходилось арендовать. Те же, кому не хватало средств на аренду магазина или на оплату постоянного места на рынке, раскладывали свои нехитрые товары прямо на улице. Печатной продукцией часто торговали вразнос: на набережных и на мосту Сен-Мишель постоянно крутились мальчишки, предлагавшие прохожим то потрепанные книги, то свеженапечатанные брошюры и памфлеты. То тут, то там можно было наткнуться на лоточника, сбывавшего прохожим разную мелочь. Каждый, кто вливался в пеструю компанию передвижных продавцов и ремесленников, должен был заручиться согласием городских властей, разумеется, не бесплатным, поэтому юному подмастерью-переплетчику, который хотел поставить свой лоток возле моста Мари, надо было получать разрешение прево парижских торговцев и городского архитектора.

Сооружение стационарных ларьков на парижских улицах было формально запрещено: все уличные прилавки на ночь требовалось разбирать. Однако ночной дозор, призванный следить за исполнением этого предписания, нередко закрывал глаза на нарушения, ибо в часы, свободные от уличных обходов, стражники и сами охотно приторговывали. Время от времени городские власти допускали некоторые послабления, потом внезапно начинали «закручивать гайки». Так, ордонанс от 28 августа 1776 г. в одной из своих статей разрешал небогатым торговцам выставлять товар прямо на улицах в относительно малолюдных местах. И хотя для этого требовалось получить согласие генерального лейтенанта парижской полиции, количество складных прилавков на парижских перекрестках резко возросло. Несколько лет спустя городскую стражу передали под начало эльзасского офицера, мало знакомого с реалиями столичной жизни, он повел борьбу со всеми, кто «торгует под открытым небом, выставляя товары на столах, лотках или в корзинах». Наступление на лоточников периодически возобновлялось, и к середине 1780-х гг. мелочная торговля с парижских улиц почти исчезла. Конечно, владельцы процветающих магазинов лишь радовались устранению «незаконных» конкурентов, однако можно не сомневаться, что усердие властей имело своим следствием существенное ухудшение социального климата в Париже накануне революции.

Ужесточение режима затронуло и «законных» торговцев и ремесленников. Равным событием в этой сфере стала попытка ликвидации корпораций в феврале 1776 г. Решение это не было неожиданным: гильдии давно уже переживали серьезный кризис, вызванный ростом внешней конкуренции и углублением внутрикорпоративных противоречий. Жюранды все меньше выражали реальные интересы профессиональных сообществ, превращаясь в инструмент полицейского контроля над ними. Инспекционные рейды синдиков по мастерским и магазинам все чаще наталкивались на сопротивление торговцев, мастеров и подмастерьев, поскольку те усматривали в подобном контроле помеху на пути коммерческой и технической модернизации своего ремесла. Когда в феврале 1776 г. Тюрго, будучи генеральным контролером финансов, добился подписания эдикта, упразднявшего торгово-ремесленные корпорации, многие восприняли это с оптимизмом. Искренне приветствовал такой поворот событий стекольщик Менетра: он не забыл, как синдики жюранды штрафовали его за уклонение от регистрации наемного работника или как они запрещали ему покупать стекло, произведенное в Эльзасе. Тюрго — достойный представитель своего просвещенного времени — в преамбуле к эдикту настойчиво апеллировал к общественному мнению, заявляя, что свобода труда вытекает из требований нравственности и естественного права. Это всколыхнуло энтузиазм парижской бедноты: подмастерья булочников, кровельщиков, красильщиков и банщиков, по-своему истолковав слово «свобода», решили, что теперь они наконец-то смогут по собственному желанию менять хозяев-нанимателей. Тем не менее одним из главных мотивов реформы было стремление правительства снизить расходы на оплату их труда.

Парижский парламент возражал против февральского эдикта, хотя и не отрицал наличие серьезных изъянов в деятельности столичных гильдий. Их численность признавалась чрезмерной — ее необходимо было сократить, объединив ремесла, близкие по роду деятельности, в единые корпорации и высвободив из-под опеки жюранд вспомогательные профессии. Парламент соглашался также с необходимостью открыть доступ к высшей ступени профессиональной квалификации (мастерскому патенту) для женщин-ремесленниц, в первую очередь для вышивальщиц, модисток и парикмахерш. Речь еще не шла о признании подлинного равенства прав. Просто парламентским магистратам казалось, что прочное положение в ремесле послужит защитой добродетели женщин, которых нужда заставляет зарабатывать на жизнь собственным трудом и «без конца подталкивает к беспорядочной и непристойной жизни».