Чтение онлайн

Подозрение вызывала и деятельность профессиональных «братств» (confreries) — организаций взаимопомощи, объединявших представителей каждого ремесла на религиозной почве под покровительством того или иного святого патрона. Еще в 1760 г. Парижский парламент принял решение о проверке уставов этих братств, рассчитывая избавиться от якобы проникших туда молинистов и членов тайных обществ. Исключительно религиозный и благотворительный характер таких «братств», например, «братства» полотеров, вверивших себя покровительству св. Франциска Сальского, или «братства» плотников, собиравшихся в церкви Сен-Никола-де-Шан, мало у кого вызывал сомнения, но в конце XVIII столетия «патриотически настроенные граждане» искренне считали все эти «братства» оплотами ханжества, а их членов — подозрительными людьми, плетущими тайные заговоры.

Несмотря на сопротивление парижской магистратуры, Тюрго добился упразднения жюранд и «братств»: эдикт был вынесен на так называемое «королевское заседание» парламента, состоявшееся в Версале 12 марта 1776 г., а по закону на заседаниях, проходивших в присутствии короля и под его председательством, магистраты регистрировали все документы автоматически, без права их отклонения. Однако 12 мая Тюрго был отправлен в отставку, а уже 23 августа жюранды были восстановлены, хотя прежняя система претерпела изменения: число гильдий было сокращено до пятидесяти; стоимость мастерского патента была снижена как минимум в два раза; суконщиков и галантерейщиков слили в единую корпорацию; трикотажники, скорняки и шляпники также были объединены. В результате этого слияния в числе главных шести парижских торговых гильдий появились две новые — корпорация производителей газовых тканей, позументщиков и ленточников заняла в ней пятое место, а виноторговцы — шестое. Правительство попыталось распространить корпоративные нормы и на независимых ремесленников Сент-Антуанского предместья: им облегчили доступ к патентам парижских гильдий, отсрочив выплату их полной стоимости на шесть лет. Тем не менее, хотя мастера, соглашавшиеся на этот компромисс, получали право торговать в столице, лишь треть ремесленников Сент-Антуанского предместья выразила готовность вступить в парижские гильдии. Вообще престиж мастерского патента на закате Старого порядка существенно потускнел: в Париже (и в других крупных городах, например, в Лионе) на звание мастера претендовали лишь те хозяева мастерских, которые нанимали большое число работников. Под давлением экономических реалий различия, основанные на юридическом статусе отдельных лиц, становились все менее существенными. Мерсье отмечал, что подмастерья стали вести себя очень вольно с хозяевами и клиентами, и связывал это с тем, что «мастерский патент стало слишком легко приобрести за деньги, отчего разница между мастером и подмастерьями стала почти незаметной».

Наблюдение Мерсье очень важно, но не стоит забывать, что наемные работники постоянно конфликтовали с нанимателями. Главными причинами конфликтов были жесткие условия приема на работу и низкий уровень оплаты. Фабрики, строительные площадки и ремесленные мастерские (последние в меньшей степени) периодически нанимали и увольняли людей, то расширяя, то сворачивая производство, поэтому потребность не только в подмастерьях и учениках, но и во временной рабочей силе существовала постоянно. О найме иногда можно было договориться прямо в мастерской, но существовали и постоянные «рынки рабочих рук». Так, в поисках каменщиков, плотников и кровельщиков строительные подрядчики шли обычно на Гревскую площадь. Бюро по найму представителей других профессий располагались около Шатле и городской ратуши. Кондитеры искали себе помощников на улице Потри (ныне улица Ренар), а столяры — на улице Экуф.

Разные категории рабочих конкурировали друг с другом, и на одном и том же объекте уровень оплаты был различен. Так, в 1780 г. рабочий карьера в предместье Сен-Марсель получал в день 55 су, добытчик бутового камня — 36, а обычный землекоп — всего 30 су. Парижские подмастерья регулярно протестовали против использования неквалифицированных работников-провинциалов, которые соглашались на низкую оплату. Особое возмущение вызывали случаи, когда мастера «одалживали» друг другу учеников и временных работников, чтобы вовремя выполнить какой-нибудь важный заказ. Полиция старалась не принимать участие в урегулировании подобных трудовых споров, а если уж вмешивалась, то интерпретировала трудовые регламенты таким образом, чтобы ускорить дело. Например, генеральный лейтенант Сартин, возглавивший парижскую полицию в 1759 г., никогда не отказывал мастерам и подрядчикам в выдаче разрешений на воскресные работы, несмотря на недовольство подмастерьев. В 1766 г. он удовлетворил ходатайство мастеров-кровельщиков, разрешив им нанимать трех учеников вместо двух. Это вызвало возмущение подмастерьев, которые тут же потребовали повышения своего дневного заработка до трех ливров и даже более, хотя согласно регламенту 1756 г. зимой они должны были получать всего 45 су в день, а летом — 50. Число строительных площадок в столице быстро увеличивалось, а квалифицированной рабочей силы явно не хватало. Казалось бы, заработки должны были расти, однако в сфере оплаты труда рыночные правила в те времена практически не действовали.

Как долго длился рабочий день? Сведения об этом мы можем почерпнуть из хроники событий октября 1776 г., связанных с волнениями подмастерьев-переплетчиков. Как правило, работники, занятые в тех видах деятельности, где применялась повременная оплата, не бастовали, но тут сложилась особая ситуация. В результате реформы гильдий, о которой говорилось выше, переплетчики были объединены с ремесленниками, занятыми производством бумаги. Подмастерья-переплетчики, естественно, сочли, что их рабочий день отныне должен длиться 14 часов, как это практиковалось у производителей бумаги, а не 16, как прежде. Когда в удовлетворении этих требований им было отказано, началась забастовка, сотрясавшая Латинский квартал на протяжение целой недели. По тем временам организована она была прекрасно. Из добровольных взносов сразу же возникла касса взаимопомощи, причем деньги шли не только на поддержку бастующих, но и на то, чтобы «убедить» переплетчиков-провинциалов не приходить на выручку парижским мастерам. Трактирщик Лиди с улицы Мон-Сент-Илер (ныне улица Ланно) разрешил бастующим подмастерьям питаться у него в кредит. Тем не менее полиция быстро справилась с этим протестом: шестеро зачинщиков были арестованы, а остальные вернулись на рабочие места, опасаясь изгнания из города или заключения в тюрьму Бисетр.

Постепенно подмастерья учились координировать свои действия: они сообща откладывали средства, которые могли понадобиться в случае забастовки; они формировали тайные союзы (компаньонажи), действовавшие под вывеской профессиональных «братств»; они научились даже управлять потоками рабочей силы, направляя их в одни мастерские в ущерб другим. Например, в 1756 г. подмастерья булочников вступили в конфликт со своими мастерами, требуя улучшения условий найма. Чтобы добиться своего, они заранее сговорились и разом покинули своих хозяев накануне рыночных дней, то есть именно в тот момент, когда булочники испытывали наибольшую потребность в помощниках. Акция оказалась эффективной, но обычно забастовки и другие выражения протеста ограничивались в те времена одним кварталом или одной профессией, поэтому были малорезультативны и длились не слишком долго. Вообще компаньонажи в большей степени способствовали разъединению людей труда, чем их объединению. Примером может послужить конфликт между 24 членами компаньонажа «Бонз-Анфан» («Послушных детей») и 22 подмастерьями из компаньонажа «Девуар» («Долг»), разгоревшийся за месяц до взятия Бастилии на большой фабрике по производству головных уборов на улице Сен-Дени. Почвой конфликта стало стремление каждого из кланов поставить наем новых рабочих под свой контроль.

Как бы то ни было, нормальное функционирование мастерских и лавок подразумевало некоторую стабильность персонала. Меры, принимавшиеся для его прикрепления к рабочим местам, отчасти уподобляли подмастерьев слугам — рабочие не имели права менять место работы без разрешения хозяев, а мастера могли настаивать на аресте беглецов как дезертиров. Булочники требовали от своих подмастерьев уведомлять о своем уходе как минимум за восемь дней, а рабочие стекольной мануфактуры вообще должны были дожидаться разрешения на увольнение два года. Постепенно в употребление вошли трудовые сертификаты — рабочие могли рассчитывать на новое место, только предъявив этот аттестат, подтверждавший их добронравие и трудовой стаж. С 1776 г. во многих профессиях стали вводиться своеобразные «трудовые книжки»: в 1777 г. такими документами обязали обзавестись всех подмастерьев-печатников. И хотя подобная «паспортизация» имела в виду не только усиление контроля над рабочими, но и профессионализацию рабочей силы, общее ужесточение порядка тут же испытали на себе представители профессий, не имевших первостепенного значения в корпоративной структуре ремесел Старого порядка — банщики, трактирщики, кучера, водоносы, носильщики, грузчики, разносчики угля, поденщики и многие другие.

Важную роль в жизни города играли заведения, где парижане и приезжие утоляли свой голод. Эта сфера услуг находилась в руках представителей многих корпораций — поваров, колбасников, содержателей кабачков, харчевен или таверн (последние относились к трем разным гильдиям!), наконец, трактирщиков. В путеводителе по Парижу, составленном в середине XVIII столетия адвокатом Жезом, фигурировали адреса примерно сотни трактиров, специализировавшихся на определенных блюдах, однако на самом деле их, конечно, было больше: накануне революции «братство» трактирщиков охватывало 208 человек. Их заведения были рассчитаны на непритязательных посетителей — рабочих, ремесленников, небогатых горожан. А состоятельные люди, когда возникала нужда, предпочитали вызывать трактирщика к себе на дом. Причина становится ясна из записок Иоахима Кристофа Немайца, немецкого путешественника, посетившего Париж в 1718 г. Он весьма красноречиво описал так называемые «табльдоты» (table d’bote, дословно «гостевой стол» — основная форма обслуживания в трактирах, при которой клиентам приходилось есть с общего стола): «Табльдоты для иностранцев невыносимы, но ничего другого нет. Приходится брать тарелку, прибор и садиться есть в окружении дюжины неизвестных лиц. Человек скромный останется голодным, несмотря на уплаченные деньги. Центр стола, где стоят так называемые главные блюда, всегда оккупируют постоянные посетители, которые сразу же набрасываются на еду, не отвлекаясь на пустые разговоры. Они обладают неутомимыми челюстями и пожирают все в мгновение ока. Горе тому, кто медленно пережевывает свои кусочки. Оказавшись в компании этих жадных и прытких бакланов, он весь обед просидит над пустой тарелкой. И бессмысленно взывать к прислуге — стол мгновенно опустеет и ему все равно ничего не достанется».

Слово restaurant появилось в парижском обиходе только в 1765 г. и поначалу обозначало не само заведение, а набор блюд, предназначенных для «восстановления сил» и превосходивших по своему качеству обычную трактирную стряпню. «Ресторанами» назывались мясные бульоны и кушанья из отварной дичи и яиц, которые заказывались по меню и подавались индивидуальными порциями на отдельные столики. Считается, что первым трактирщиком, предложившим своим посетителям «ресторан», был некий Буланже, чье заведение находилось на улице Пули в квартале Лувра. Девизом его трактира стала латинская фраза: «Venite ad me omnes qui stomacho laboratis et ego vos restaurabo» («Придите ко мне, страждущие желудком, и я восстановлю ваши силы»). Особенным шиком это место не отличалось (на столиках не было скатертей), но, например, Дидро ценил сдержанный декор зала, любезность хозяина и его простую, полезную и легкую кухню. Заведение имело успех, и вскоре у Буланже появилось немало последователей и конкурентов. Первым же по-настоящему шикарным рестораном стала «Английская таверна» в Пале-Руаяле. Ее владелец, бывший прежде поваром графа Прованского, не поскупился на столы из красного дерева, хрустальные люстры и камчатые скатерти, на приличную одежду для официантов, не говоря уже о первоклассном винном погребе. «Английская таверна» открылась в начале 1786 г., а 8 июня того же года прево парижских торговцев издал постановление, регулирующее деятельность трактирщиков и рестораторов: отныне они обязаны были обслуживать клиентов до 23.00 в зимнее время и до полуночи летом.

Наплыв провинциалов и иностранцев, приезжавших в столицу Франции в поисках заработка или впечатлений, по делам или без определенной цели, способствовал развитию сети дешевых гостиниц и меблированных комнат. Однако репутация большинства подобных заведений была не слишком высока, поэтому «чистая» и состоятельная публика предпочитала нанимать жилье у частных лиц или пользоваться гостеприимством религиозных конгрегаций. В мрачных тонах описывал меблированные комнаты Мерсье: «Ничто так не удручает бедного иностранца, как вид грязных кроватей, окон, сквозь которые свищет ветер, полусгнивших обоев, лестниц, покрытых всякими нечистотами». Тем не менее потребность в таких заведениях существовала, и спрос на них неуклонно возрастал. В первом издании своего путеводителя по Парижу, появившемся в 1754 г., адвокат Жез рекомендовал путешественникам 295 гостиничных адресов; в последнем, вышедшем в 1765 г., таких адресов было уже 592. В современном «Словаре Парижа», изданном под редакцией Альфреда Фьерро, приводится иная цифра: по данным составителей, в 1788 г. в столице имелось 439 заведений с меблированными комнатами. Однако это расхождение не имеет особого значения: в те времена отличить постоялый двор от гостиницы, а гостиницу от меблированных комнат было не так просто. Заметим только, что путеводитель Жеза обошел молчанием многочисленные заведения, располагавшиеся вокруг главного рынка, и это не случайно. В тамошних гостиницах и на постоялых дворах останавливались почти исключительно сельские жители, привозившие продукты на столичные рынки. За ночь им приходилось платить всего одно-два су. Ненамного выше были расценки и в дешевых гостиницах для подмастерьев на улицах Мортельри, Жан-де-л’Эпин, Ванри, Танри, в квартале Сен-Поль и близ Гревской площади. Хозяин заведения «Реноме де Бонз-анфан» Флоран брал со своих постояльцев по два су за постель и от четырех до шести су за обед. Для сравнения скажем, что апартаменты в роскошном отеле «Жевр» на улице Круа-де-Пти-Шан стоили 400 ливров в месяц.

Несколько иными были меблированные комнаты Латинского квартала. Их обитатели (в подавляющем большинстве мужчины) обычно ехали в Париж не за трудовым заработком и могли позволить себе хотя бы минимальный уровень комфорта. И сами заведения, и публика там были «почище», поэтому небогатый офицер, хлопочущий о своем пенсионе, чаще сталкивался за обеденным столом не с грузчиком или подмастерьем, а с каноником-эрудитом или с блестящим выпускником иезуитского коллежа, который, победив на каком-нибудь поэтическом конкурсе, удостоился похвал самого Вольтера и искал в Париже издателя своих литературных упражнений. В «Бэн де Жюльен», недорогой гостинице Латинского квартала, поначалу поселился в Париже Мармонтель, впоследствии известный писатель, философ и драматург (его роман «Велизарий» переводила на русский язык сама Екатерина II). Позже он переехал на улицу Каменщиков (улица Масон) поближе к Сорбонне, где хозяин брал с него 9 ливров в месяц за жилье и 18 су в день за питание, а затем снял комнату у торговки фруктами на улице Паон-Сент-Андре.