Чтение онлайн

Развлечения можно было найти и в питейных заведениях, ведь у каждого трактирщика к услугам клиентов имелись кости и шашки. Согласно описи имущества одного из кабатчиков на улице Кокнар (ныне улица Лафайета), составленной в 1784 г., его посетители могли побросать камешки под навесом в саду или сыграть в сиамские кегли (вместо шара использовался диск с гранеными краями) внутри помещения. Многие трактиры располагали собственными площадками для игр на открытом воздухе. Такие забавы обычно сопровождались возлияниями: проигравшие должны были ставить выпивку победителям.

Субботние и воскресные вечера парижане охотно проводили в пригородных кабачках «генгет». Появились эти заведения лишь в начале XVIII столетия, в эпоху Регенства, но сразу стали пользоваться таким успехом, что уже в 1723 г. заслужили упоминания в «Универсальном словаре торговли» Савари де Брюлона, где говорилось:

Действительно, ремесленники, подмастерья и поденщики охотно проводили там время в компании жен и подружек. Там можно было не только выпить дешевого вина, но и потанцевать под аккомпанемент скрипача. В 1777 г. полицейский ордонанс запретил музыку и танцы по будним дням, но соблюдался он плохо. Во второй половине столетия парижские власти специальным указом перенесли официальное время закрытия трактиров, кабачков и таверн с 20.00 на 22.00 зимой и на 23.00 летом. Так что воскресные застолья иногда растягивались до полуночи, и тогда загулявшие подмастерья могли наутро не выйти на работу — подобные случаи не были редкостью.

Множество питейных заведений действовало и в самом Париже. В 1780 г. их насчитывалось около 4800, из них примерно 2000 торговали вином, а остальные — прохладительными напитками вроде лимонада. Однако трактирщики, державшие свои заведения в тесных городских кварталах и вынужденные включать в стоимость вина пошлину на его ввоз в столицу, не могли конкурировать с владельцами просторных, дешевых и веселых пригородных кабачков.

Одним из самых знаменитых кабатчиков был Жан Рампонно — владелец трактира «Тамбур руаяль» («Королевский барабан») в пригороде Куртий, на восточной окраине Парижа. Он продавал пинту вина всего за три с половиной су, поскольку оно шло с его собственных виноградников. Когда в 1770-е годы Куртий начал терять популярность и публика потянулась в Поршерон (район нынешней улицы Сен-Лазар), Рампонно и там открыл заведение — «Гранд Пант» («Большая кружка»), а затем и его «филиал», называвшийся «Пти Тру» («Дырочка») или «Пти Рампонно» («Малыш Рампонно»). Он обладал хорошим чутьем и успел продать свои кабачки в июне 1784 г., то есть еще до сооружения таможенной Стены генеральных откупщиков, покончившей с процветанием пригородных питейных заведений. Мерсье утверждал, что имя Рампонно пользовалось среди парижан большей известностью, чем имена Вольтера или Бюффона. «За известностью же не замедлила последовать и слава. Он обогатил язык новым словом, а так как язык создается народом, это слово укоренится: от его имени произвели глагол ramponer, означающий — выпить в загородном кабачке, и притом выпить немножко больше, чем следует».

Неподалеку от «Большой кружки» находилось еще одно знаменитое заведение, «Гран Салон» — оно славилось своим огромным залом. Отправляясь туда, лавочники, ремесленники и модистки из кварталов Сент-Эсташ и Монмартр наряжались в свое лучшее платье. Ведь там не только ели и пили, но и танцевали, причем не только попарно, но и все вместе: время от времени все посетители по сигналу вставали из-за столов, брались за руки и пускались в круговой пляс. Пейсоннель и Мерсье, наблюдавшие воочию, как пять или шесть сотен жизнерадостных танцоров, сцепившись в гигантской фарандоле, с грохотом носятся по залу, испытывали перед этим зрелищем смешанное со страхом восхищение.

У простонародья имелись и более грубые «развлечения», например, посещение публичных казней. Поглазеть на то, как осужденного привязывают к позорному столбу, клеймят, колесуют или вздергивают на виселицу, собирались большие толпы. Среди собравшихся встречались и представители привилегированных сословий, но простолюдинов в толпе, конечно, было больше, и они не всегда довольствовались ролью зрителей. Когда в мае 1777 г. в Париже колесовали отравителя Антуана Дерю, а тело его было предано огню, зеваки, дождавшиеся конца казни, кинулись собирать прах — они верили, что останки преступника наделены магической силой и помогают выигрывать в лотерею.

Жан Шаньо категорически возражает против распространения понятия «народная культура» на грубые забавы, связанные с некоторыми корпоративными и бытовыми традициями, например, с обрядами «испытания» и «посвящения», которым подвергали новичков при приеме в тот или иной профессиональный цех. Обычно эти «испытания» сводились к разного рода унижениям младших членов сообщества старшими, чаще всего — совсем не безобидным. Действительно, подобные традиции существовали не только в «народе» — вспомним хотя бы о практически узаконенных студенческих дебошах, которые коренились в средневековых школярских традициях. И хотя некоторые историки и этнологи выдвигают тезис об особой «культуре насилия», изначально свойственной, по их мнению, «простому народу», четко определить социальные рамки этого явления мы не можем. Во всяком случае, не стоит забывать, что до 1765 г. главными нарушителями общественного порядка в Париже были не рабочие, не ремесленники и даже не нищие, а солдаты-дебоширы.

Отдельную нишу в культуре парижских «низов» занимали организованные банды воров, культивировавшие особые представления о морали и даже имевшие свой собственный язык. Во второй половине XVIII в. «подвиги» Картуша и Раффиа уже канули в прошлое, но образы «благородных» разбойников продолжали будоражить воображение парижан. Знаменитого контрабандиста Луи Мандрена, о приключениях которого в народе ходили легенды, повесили еще в 1755 г., но Менетра утверждал в своем дневнике, что в 1763 г. он выпивал вместе с ним на Дижонской дороге, а Дидро приписывал участие в шайке Мандрена главному герою своего романа «Жак-фаталист и его хозяин».

Последним из крупных главарей разбойничьих шаек был некий Пулайе, однако он совершал набеги в пригородах, а ситуацию внутри Парижа полиция в целом контролировала. Ей, в частности, удалось ликвидировать последние «дворы чудес» — притоны, обитатели которых, профессиональные нищие и воры, пользовались особым языком. К середине столетия воровской жаргон (арго) стал постепенно превращаться в элемент фольклора и проник в письменную и театральную культуру. Появились даже пьесы для ярмарочных спектаклей, написанные почти целиком на этом специфическом языке. Основателем нового жанра стал Жан Жозеф Ваде, но его посмертная литературная репутация многим обязана Вольтеру: знаменитый писатель пользовался этим именем как одним из своих псевдонимов, перекинув таким образом мостик между «высокой» и «низовой» французской культурой.

Данные, имеющиеся в распоряжении историков, свидетельствуют о том, что предреволюционная атмосфера в столице Франции определялась не столько обострением борьбы «культуры верхов» и «культуры низов», сколько их сближением и взаимным проникновением. Недаром Мерсье сетовал на то, что «помощники парикмахеров корчат из себя вольнодумцев», а «подмастерья считают себя равными буржуа». Не так уж было важно, кто именно сочинял сатирические куплеты, тон которых становился все более дерзким — изящный шевалье Буффлер или грубоватый актер ярмарочного балагана. В любом случае это творчество было обращено к народу и являлось важным элементом его нравственной и политической культуры.