Чтение онлайн

В начале столетия наем в столице двухкомнатной квартиры площадью 50–60 м2 в среднем обходился в 60 ливров в год, а однокомнатной — около 35 ливров, что составляло примерно 18 % годового заработка парижского подмастерья. К 1780 г. стоимость такого жилья выросла соответственно до 160 и 80 ливров (26 % годового дохода), хотя, конечно, многое зависело от уровня комфорта и месторасположения дома — ближе к окраинам столицы квартиры стоили дешевле.

Мерсье утверждал, что рынок съемных квартир в Париже был велик: «За тридцать лет построено более тысячи новых домов, и более восьми тысяч квартир пустуют. Повышенным спросом пользуются только маленькие помещения». В то же время многие горожане не могли оплачивать даже скромный угол. «В предместьях три-четыре тысячи семей вообще не платят за квартиру в положенные сроки, каждые три месяца они перетаскивают с одного чердака на другой свои жалкие пожитки, <…> оставляя предыдущему хозяину что-нибудь из своей мебели в качестве платы». Каждые три месяца — потому что плату вносили обычно четыре раза в год: на Пасху, на день Св. Иоанна, на день Св. Ремигия (Сен-Реми) и на Рождество.

Качество жилья не всегда говорило о личном достатке. Поденщик Жак Луи Гэ, оставивший после своей смерти всего лишь 400 ливров и множество долгов, снимал на улице Фобур-Сент-Оноре большую двухкомнатную квартиру и мансарду за огромные деньги — 200 ливров в год. Впрочем, у него была большая семья. А холостяк Жан Шодерон, которого нельзя отнести к категории бедняков, поскольку он сумел накопить к старости 9 тыс. ливров, довольствовался комнаткой под самой крышей, стоившей всего 36 ливров в год. 35–40 ливров — это нижняя планка жилья для бедноты, дешевле найти угол в столице было трудно. Но уже 150 ливров являлись верхней планкой, и мало кто из парижан, зарабатывавших на жизнь ручным трудом или находившихся в услужении, мог через нее перепрыгнуть. Квартиры стоимостью от 150 до 500 ливров в год, состоявшие из трех, четырех комнат и более — это жилье людей состоятельных, имевших серьезные накопления. А с жилья за 500 ливров в год начинался мир людей по-настоящему богатых.

Итак, значительная часть парижан — прежде всего рабочий люд и многочисленная армия слуг — обитала в очень небольших квартирах. Если жилище состояло более чем из одного помещения, их функции постепенно разделялись: одна комната служила спальней и «залом», где принимали гостей или посетителей, другая — местом трапезы или комнатой для работы. Однако даже во второй половине XVIII в. менее 45 % парижских квартир имели подобную специализацию помещений; «спальня» и «кухня» в строгом смысле слова, не говоря уже обо всем остальном, оставались привилегией, доступной немногим.

Впрочем, уровень общего комфорта постепенно рос даже в этой тесноте. В XVIII в. большинство парижан уже спали на настоящих кроватях — с деревянными каркасами, матрасами и одеялами, иногда — с подушками, и обязательно — с длинными подголовными валиками-«траверсанами». Качество постельных принадлежностей, разумеется, соответствовало достатку семьи: у одних матрасы набивались шерстью, а подушки — пером, у других — соломой; одни спали под шерстяными одеялами, другие — под лоскутными. Напольные циновки и тюфяки оставались в ходу только у самых бедных и многодетных семей или использовались, чтобы приютить на пару ночей приехавшего из провинции родственника. Индивидуальные кровати все же были редкостью — обычно спали по двое-трое, хотя встречались и счастливые исключения. В 1785 г. семейство Луи Маршана рабочего одной из мануфактур с улицы Фобур-Сент-Антуан, состоявшее всего из четырех человек и занимавшее две комнаты, имело две большие кровати шириной 4,5 пье, одну узкую в 3 пье (около 1 м) и вдобавок ко всему — старый топчан. Но чаще случалось, что кровать была одна и родители укладывали детей на ночь рядом с собой. Так поступали, например, поденщик Луи Буке и его жена, жившие с пятью детьми на улице Мортельри — им приходилось спать всемером. Но даже в таких случаях люди все-таки проводили ночь на кроватях, а не на полу. Конечно, у простолюдинов над кроватью редко стоял балдахин, но по возможности ложе, особенно супружеское, все же окружалось занавесями, чтобы выгородить в тесном мирке семьи хотя бы небольшое частное пространство, а заодно сделать его более теплым. Кровать — главный символ домашнего уюта — непременно фигурировала во всех имущественных документах того времени и обычно являлась самым дорогим предметом меблировки: обитатели многоквартирных домов готовы были выложить за такую покупку от 20 до 100 ливров, в зависимости от уровня доходов.

Другой символ домашнего уюта — камин. В XVIII столетии он украшал и обогревал почти все жилые помещения парижан. Камины топились хворостом, щепками, дровами, иногда древесным углем. Каменный уголь давал больше тепла, но к нему относились с недоверием: маслянистая копоть и сернистый запах подпитывали суеверные представления о «дьявольском огне». Торф тоже почти не пользовался спросом, зато потребление дров постоянно росло. Еще в 1725 г. один из чиновников королевской службы вод и лесов отмечал: простолюдины теперь «обогреваются гораздо больше, чем это делали наши отцы; те, по крайней мере, не заботились о том, какие именно дрова они жгут, <…> а сейчас даже самый простой горожанин кладет в свой камин только новую древесину — дрова, нарубленные из живого дерева, поскольку такой огонь горячее и дает больше тепла». В течение столетия комнатные отопительные устройства совершенствовались: каминная полка опускалась все ниже, сам очаг уменьшался в размерах, каминные трубы становились все более изогнутыми — такие печки потребляли меньше дров и лучше прогревали комнату.

Камины не только давали тепло, они служили и для освещения жилища, хотя число переносных осветительных приборов в домах росло. Имущественные описи конца столетия отмечали наличие по крайней мере пяти таких предметов — масляных ламп, канделябров и подсвечников — в средней парижской семье. Наконец, камины по-прежнему служили местом приготовления горячей пищи. Они устраивались практически во всех жилых помещениях, что позволяло жильцам гибко менять функциональное назначение той или иной комнаты в зависимости от потребностей семьи.

Важное место в домашнем хозяйстве парижан занимала кухонная утварь. В принципе она могла и отсутствовать, но лишь у холостяков, питавшихся в трактирах, или у тех жильцов, которые столовались в семьях своих патронов. Так поступали некоторые компаньоны, подмастерья и ученики, поэтому 6 % посмертных описей имущества вообще не упоминали о кухонной утвари, однако подобные случаи все же были исключением из общего правила. Наибольшую ценность в домашнем хозяйстве представляла металлическая посуда — она обычно передавалась от родителей к детям. Описи позволяют судить, насколько разнообразными предметами из железа, меди и олова пользовались обычные горожане в своей повседневной жизни: помимо различных сковородок и чугунков в ходу были шумовки, дуршлаги, подвески с крюками для котелков, треноги, блюда и проч. В начале столетия средняя парижская семья обладала по меньшей мере десятком металлических кухонных принадлежностей. К концу века их число снизилось до шести-семи, но лишь потому, что дешевые стеклянные, керамические и фаянсовые изделия стали постепенно вытеснять более прочную, но и более дорогую оловянную посуду. Появление в домашнем хозяйстве решеток для жарки, вертелов и поддонов для жира, а также кастрюль для бульонов отражало сдвиги в домашнем рационе: потребление мяса становилось все более обыденным. 15–20 % обитателей многоквартирных домов позволяли себе пить чай и кофе.

Разнообразными были и столовые приборы. Наши представления о том, что небогатые семьи по вечерам ели суп из общего котелка, не вполне соответствует действительности: малоимущие парижане быстро копировали некоторые черты образа жизни более состоятельных соседей, поэтому в XVIII в. многие вовсю пользовались не только индивидуальными тарелками, но и супницами, салатницами, компотницами, соусниками, масленками, кувшинами для воды, чашками для горчицы и солонками. У тех, кто победнее, на столе стояла посуда из обливной глины, у более зажиточных — из недорогого «коричневого» или даже «белого» фаянса (он стоил в десять раз дороже). Люди все больше привыкали менять тарелки при смене блюд, пользоваться за едой вилками, а не пальцами. Складной карманный нож за обедом уступил место столовому.

Судя по нотариальным документам и картинам художников того времени, обстановка обычных жилищ была довольно пестрой. Гарнитуры встречались крайне редко, поскольку малоимущие парижане покупали мебель от случая к случаю, но ассортимент был достаточно широким. Непременным предметом меблировки, конечно, являлся шкаф, куда убиралась одежда, белье, а заодно — ценные вещи и документы, разложенные по укладкам и шкатулкам. Небогатые парижане довольствовались шкафами из сосны или ели. Более обеспеченные люди заказывали себе изделия из дуба или ореха: красивый ореховый шкаф мог стоить во второй половине столетия от 15 до 30 ливров. В семьях, чей годовой доход превышал 3 тыс. ливров, нередко появлялся и второй шкаф — признак индивидуализации собственности внутри супружеской пары. Массивный, украшенный резным карнизом шкаф заполнял собой значительную часть жилого пространства и символизировал семейную стабильность, укорененность. Однако из обихода парижан в XVIII в. еще не полностью исчез и сундук — наследие прошлых веков и символ мобильности. Он служил тем же целям и обычно свидетельствовал о той же степени достатка (добротные сундуки, обитые тисненой кожей и снабженные сложными замками, тоже были дороги), но отражал иные потребности — потребности тех, кто не торопился пускать корни и скитался по жизни (в данном случае по городу), переезжая с одного места на другое. Сундуки оставались в хозяйстве супругов с добрачных времен, передавались по наследству, но редко приобретались семейными парами. Гораздо чаще они встречались в квартирах холостяков, слуг и подмастерьев, живших в доме хозяина, — людей, которые легко снимались с насиженного места. В XIX столетии сундуки были окончательно вытеснены шкафами из меблировки городских квартир и задержались еще на некоторое время только в сельских домах.

Зато хлебные лари почти исчезли из городского обихода уже в XVIII веке: парижане хлеб дома не пекли и впрок им не запасались, ежедневно покупая у булочника ровно столько, сколько требовалось семье. Кстати, знаменитый французский «багет» («палочка»), который неудобно класть в сумку, зато очень удобно носить под мышкой, родился в Париже в 1775–1780 гг. — именно так его носили парижские мастеровые и мальчишки, которых матери посылали за хлебом. Возможностей для длительного хранения продуктов было мало, да и места в домах тоже, поэтому не только хлеб, но и остальные продукты питания покупались понемногу и расходовались быстро. А те небольшие запасы, которые все же возникали, хранились в буфетах. Можно вспомнить еще о посудных шкафах и этажерках, но большая часть кухонной утвари все-таки развешивалась по стенам и раскладывалась возле печи или камина.