Чтение онлайн

Так и остался в их глазах если не инопланетянином, то пациентом, сбежавшим из дурдома, которого и обмануть не грех.

Кое-кто ещё сопротивлялся такой жизни, держал скот, учил труду детей и, живя на отшибе, отправлял детей на школьном автобусе в школу, а на рабочем ездил на работу. Эти справные селяне были новосёлами, переселенцами с окраин великой страны, ставшим в одночасье ближним зарубежьем. Жили за речкой, своим трудолюбивым сообществом, отгородившись высокими заборами от враждебного мира. Попали в незавидные экономические обстоятельства, карабкались из нужды из последних сил. Их нельзя было встретить праздношатающимися. Трудились, не покладая рук, и чурались ничего не делающих местных аборигенов-старожилов, скучающих в безделье.

Человек пять мужчин трудоспособного возраста не работали и по утрам искали, где бы раздобыть пузырь на опохмелку. Все они по новому разделу социалистического имущества были наделены статусом землевладельцев с земельными паями в несколько десятков гектаров, и только отсутствие бумаг на право распоряжаться землёй, пока не давало возможность ощутить себя если не помещиками, то дворянами. Бывший директор совхоза, а ныне глава акционерного общества, опасаясь..., задержал оформление документов на владение землёй, иначе бы новоявленные дворяне её заложили и пропили. Публика была в этой деревеньке пёстрая, по недавнему советскому общественному положению и только общие помыслы и желания объединяли компанию.

Валерий, мужчина средних лет, работая пастухом, упал с лошади и был на инвалидности. Единственный в компании многодетный отец. В последствии часто навещал меня, справлялся не найду ли я ему с сыновьями какую-нибудь работу. Его рыжие босоногие пацаны создавали впечатление смышлёных и рукодельных. Успешно эти способности совмещали с желанием что-нибудь стибрить.

Сергей, неопределённого возраста, бывший работник милиции, коренной черемшанец, изгнанный из городской семьи за любовь к алкоголю, вернулся в отчий дом и жил в деревне с матерью на её пенсию. Вдвоём вели общее хозяйство, за исключением виноводочных изделий, - у каждого была своя заначка. Пять куриц обеспечивали им ежедневный завтрак. Была когда-то и коза, которая давала горькое молоко, питалась круглый год подножным кормом: полынью и коноплёй или что удавалось урвать в соседском огороде, - повесилась на плетне от такой жизни. Козья шкура в дровянике напоминала посетителям о былой трагедии. Где-то рядом в кустах доживал свои годы пьющий отец, отдельно от пьющей семьи.

Ещё одним завсегдатаем ранних посиделок был Миша, молодой ещё мужчина с покладистым характером, - где положишь там и возьмёшь - жил один в своём доме, схоронив родителей. Про таких в народе говорят: - "ни украсть - ни покараулить"!.. Женщины появлялись в его жизни и исчезали, убедившись в никчёмности хозяина. Каждую весну начинал жизнь с чистого листа, садил в своём огородике картошку, семена которой ему давали сердобольные старушки, и в конце мая, пока не проросла, выкапывал.... Вокруг его хибары не было ни кола ни двора. Ничего кроме травы выше человеческого роста, всё сжёг во время зимовок - и полы в избе. Перебивался тем, кто, что даст и что удастся если не заработать, то утащить. В бане не мылся принципиально, - хватало того, что пару раз за лето падал в пруд и откуда его вытаскивали бдительные рыбаки. Пытался мне помогать, но пчёлы его не любили, близко к пасеке не подпускали, и он ходил с фингалом то под одним, то под другим глазом и за что получил кличку от своих приятелей - "Одноглазый Джо". ...Приносил бабушке Сафронихе грибы из ближайшего леса и ягоды на варенье в обмен за брагу. Утащил во время очередного посещения палку колбасы из бабкиного холодильника. Был пойман Сафронихой в обвалившейся от ветхости бане за поеданием этого продукта, и на некоторое время потерял её расположение. Выпрашивая прощение, всё повторял всуе свою любимую присказку: - "Страдаю не со зла, а нужды ради!.."

Скоро хозяйка опомнилась - рассудила, что колбасу уже не вернуть и пусть повинный скосит крапиву с сорняками подле забора. Весь июль Одноглазый Джо ранёхонько начинал бороться с сорняками, через час жаловался на нестерпимую жажду и в конце концов выпрашивал у Сафронихи вожделенную "полторашку". Потом ходил по покосу, пинал кошенину - до вечера мог разыскивать пропавшую косу.

Двое других были временные отдыхающие, отлынивающие от работы и выполнения семейных обязанностей, и это их объединяло. Приехали проведать родительский дом ещё весной, помочь посадить картошку, да и задержались. Каждый выходной родичи-старики устраивали им проводы к месту работы. Провожали за околицу на тракт, махали в след руками, долго со слезами прощались и так и не могли надолго проститься - на следующий день, оба путника оказывались в лачуге Одноглазого Джо. Деньги, собранные на обратную дорогу, были потрачены, а возвращаться пешком домой без денег желания не было, тем более, что Черемшанка их родина, и откуда их переселили-выслали, как они говорили, принудительно. Считали себя пострадавшими толи от ельцинского режима, толи горбачёвского, и утверждали, что за это им полагается льгота, - пожить на малой родине. Не спешили расставаться с деревенькой, не могли покинуть эту благодать. Продолжали кормиться у своих стариков, отбирая пенсию.

Собиралась эта компания "с ранья" после пения петухов на подзаборной лавочке у местного предводителя дворянства Василия Ивановича. Пользовавшегося у этих "болезных" мужиков непререкаемым авторитетом. Василий Иванович снисходительно называл своих друзей-землевладельцев полноправными помещиками, а сохранившими огороженные дворы, - дворянами! Вещал громогласно, медленно, веско и не терпел возражений. Находился в "завязке", и поэтому в трезвом уме, за которым внимательно и неусыпно следила супруга, оберегая его ум от дурных мыслей. Судя по разговору, был когда-то большим начальником на ферме: бригадиром или скотником - звеньевым!

Мужики, почёсываясь, бессмысленно смотрели на окружающий мир, обсуждали, кто сегодня спёр, в очередной раз, и у кого..., сделанную из комбайнового решета корчагу. Корчага представляла несомненную ценность в глазах немногочисленных жителей, так как сделать другую было не из чего: весь металл, вплоть до гвоздей, отнесли заезжему сборщику металлолома. Закончили сепараторами, мясорубками, утюгами..., последними приметами из ушедшей прошлой жизни, так как коров уже не держали, котлет не стряпали и одежду не гладили. Корчага была единственной рукотворной кормилицей всей дружной компании и ещё кормила бабушек и местную "предпринимательницу" Сафрониху.

Мальков в снасть, сдобренную поджаренной лошадиной бабкой, набивалось за ночь более ведра. Иногда набивались караси с ладонь величиной, когда успели опередить мелочь. Бабушки за ведро мальков давали три-пять яиц, а щедрая Сафрониха награждала "полторашкой" хмельного напитка за ведро карасей. Когда-то в былые времена работала ветеринаром, иногда зоотехником на ферме, благодаря своему разбитному характеру, хотя образования не имела, и пользовалась уважением у всех жителей Черемшанки. Ей несли всё, что сумели достать подростки и малыши. Мужики после разгрузки автолавки несли бутылки с подсолнечным маслом, консервы, шоколад и рубероид..., - всё, что удавалось умыкнуть при разгрузке товара. Брала даже колбасу, сало, лифчики и рейтузы, принесённые из дому.

Какая-то часть улова доставалась курам Василия Ивановича, несущим, как утверждала Сафрониха, золотые яйца, и хотя кур не держала - яичница с пескарями или мелкими золотыми рыбками-карасиками с мизинец величиной, пригодными разве, что для куриц, была ежедневным любимым блюдом на её столе.

Сафрониха ставила брагу, писала письма президенту с жалобами на местных чиновников, низкое напряжение в электросетях, отсутствие питьевой воды, дорог зимой и была в авторитете у местных мужиков, которые всегда готовы привезти ей воды, вскопать, посадить и выкопать картошку. Грозились за дружбу ней с утра любого порвать, даже участкового, изредка посещающего деревню, когда кто-нибудь кого-нибудь прибьёт или на центральной усадьбе что-нибудь пропадёт. Участковый милиционер устраивал в окрестностях Сафронихиной крапивы обыски, разыскивая добро, пропавшее у потерпевших от разгулявшегося деревенского беспредела. Мужики общения с ним избегали, за глаза ругали его несносный характер, но заявления на пропажу корчаги не писали. Нечем было доказать своё единоличное владение снастью.

Очередной обладатель снасти в кромешной темноте, прячась в камышах, со всеми предосторожностями опускал корчагу на своём тайном месте под неусыпными бдениями желающих её в очередной раз умыкнуть. Плести новую снасть из ивы "на один раз" никто из любителей пескарей не желал; надеялся пройтись по берегу раньше всех и обнаружить перепрятанную ловушку. Отговорили и меня от желания привезти свою алюминиевую корчагу, которую если заброшу, то навсегда. Алюминий был в цене! Поэтому периодами то одни, то другие жители сидели без света, ждали приезда участкового для составления очередного протокола.

Предложение пустить меня с пчёлами на лето, на постой, было для мужиков необычными. Застало их врасплох, а мое высказанное намерение и желание купить какую-нибудь развалюху с куском земли, ввело моих собеседников в ещё большую, крайнюю степень недоумения и растерянности. Местные владельцы дворов и усадеб-поместий, похоже, посчитали, что свалившийся с неба владелец иностранной полуторки не в себе... Похож на Чичикова, скупающего мёртвые души из произведений Гоголя "Ревизор", как заметил Василий Иванович, видимо читающий литературу, если судить по присказке, "как ему комиссара Фурманова с наганом в деревне не хватает". Поведение и мои обещания непонятны, и как всё непонятное, настораживало местных дворян, владельцев десятков гектаров земли.