Чтение онлайн

Морщась, запила их холодным чаем,

Ее разбудил настойчивый телефонный звонок. Наступил день, и сквозь спущенные шторы пробивался солнечный свет. Еще не совсем проснувшись, она огляделась. Вальтера в каюте не было. Лиза подняла трубку.

— Не желаете ли позавтракать, мадам? — спросил голос в трубке. — Ваш муж поручил мне…

Лиза взглянула на часы. Стрелка приближалась к одиннадцати.

— Хорошо, — ответила она. — Через четверть часа.

Поднимаясь с постели, Лиза покачнулась. Голова была тяжелая, словно чужая, лоб ежеминутно покрывался испариной. Она с трудом оделась, подкрасила губы, причесалась. Когда стюард принес завтрак, Лиза выпила чашку кофе и попыталась что-то проглотить, но в этот момент в каюту вошел Вальтер. Он был в свитере, в руке держал теннисную ракетку.

— Ты долго спала, — заметил он, вопреки обыкновению даже не поздоровавшись с ней.

Лиза обиделась.

— Доброе утро, Вальтер!

— Доброе утро…

Их взгляды встретились, и оба тотчас отвели глаза.

— Позавтракала?

— Да.

— Чувствуешь себя лучше?

— Как видишь.

— Ты ужасно бледна.

— Ничего, это пройдет.

— Конечно. Главное — не поддаваться.

Вальтер смотрел на нее в упор и молчал. Ей стало не по себе.

— Умоляю тебя, Вальтер! Ведь я не подопытное животное. Что это значит?

— Успокойся. Ничего особенного. Просто я пытался представить себе, какая ты была в мундире. Впрочем, я не знаю, как выглядела у вас женская форма. У тебя нет фотографии?

— Фотографии?!

— Ну, не сердись на меня…

— Вальтер!

Он подошел к ее столику, взял лежавшую там коробочку.

— Ты принимала снотворное?

— Да.

— До сих пор ты этого не делала.

— До сих пор, ложась спать, ты говорил мне «спокойной ночи», а вставая — «доброе утро». — Голос у нее задрожал, хотя она крепилась изо всех сил.

Вальтер заметил это, и ему стало жаль ее.

— Я не хотел тебя будить.

— Неправда! Я не спала. И ты это знал. Знал, что я жду… И…

— Лиза, нам надо поговорить.

— Это бесчеловечно — вести себя так после того, что я тебе рассказала! Ты злоупотребил моим доверием.

— Лиза, прошу тебя, постарайся взять себя в руки. И не бросайся обвинениями. В конце концов это…

— Одно слово можно было сказать. Независимо ни от чего.

— Быть может, — согласился он. — Но я не мог выговорить его, понимаешь? — Он повысил голос: — Именно это одно слово я не мог произнести.

Лиза взглянула на мужа. Красные, воспаленные глаза, опухшие веки.

— Ты пил?.. Пил из-за этого?

— Неважно. Впрочем… не скрою, я чувствую себя разбитым. Совершенно разбитым. Я все понимаю. Но мне от этого не легче. И ты не должна винить меня за то, что я не мог сразу примириться с этим.

— Вальтер… Я не виню тебя… Но и ты… Ведь ты знаешь все. Знаешь… что ничего такого…

— Знаю, знаю! Но уже одного факта службы в лагере достаточно. Концлагеря! Самая страшная страница немецкой истории, страница, которая навсегда останется в памяти людей. Вчера я наблюдал за тобой. Сам я вышел чистым из этой мерзости, и мне неприятно, что через пятнадцать лет после войны моя жена должна чего-то бояться.

— Ошибаешься! Я не бежала из Германии, как… большинство тех, у кого… у кого были грязные руки. Потому что я не боялась! Мне нечего бояться. Я ни разу не ударила заключенного… ни разу… Мои руки чисты…

Несколько мгновений Вальтер напряженно всматривался в лицо жены.

— Верю. Я верю тебе, Лиза. Должен верить. Ибо в противном случае…

В каюте стало так тихо, что они слышали собственное дыхание.

— Что тогда? — прошептала она.

— К черту! — крикнул Вальтер. — Не слишком большое удовольствие быть немцем после всей этой гадости. Невозможно даже разговаривать с людьми нормально, по-человечески. В глазах собеседника сразу же появляется вопрос: «Интересно, а где ты был «тогда»? Кого убивал?» Следовало бы вешать на грудь табличку: «Не служил ни в гестапо, ни в СС, ни в СА, не состоял в партии». Но это, к сожалению, невозможно. И приходится обо всем рассказывать. Всегда с самого начала. Говорить, говорить, говорить и не позволять себе сердиться, возмущаться, когда собеседник смотрит на тебя скептически и думает: «Какие они все чистенькие, какие невинные, эти немцы! Интересно, где же те, кто?..» Вот что ужасно! Серьезная проблема сводится, по существу, к спору о грамматических правилах. Стоит заговорить о трагедии поколения второй мировой войны, которое было впряжено в колесницу кровавого маньяка, и сразу же находится какой-нибудь Бредли, который с педантичностью языковеда не преминет отметить необоснованное употребление страдательного залога. И вежливо поправит: «Было впряжено? Нет, оно впряглось»,

— Ты был вчера с Бредли?

Он кивнул.

— Тебе не следует разговаривать с ним на такие темы.

Ее слова прозвучали так трезво и до нелепости деловито, что Вальтер несколько мгновений смотрел на нее, не понимая. Внезапно его возбуждение улеглось.

— Не в этом суть, — произнес он устало. — Суть в том, что… весь этот… грамматический спор о действительном и страдательном залогах был… спором о тебе.

— Спасибо, Вальтер. Но он этого не знает?

— Нет. Он пока еще не знает.

— Ему и не следует знать.

Вальтер снова взглянул на нее.

— Конечно. Ему не следует знать.

Он сел на диван и уперся локтями в колени.

— Если бы я мог, — теперь он говорил, обращаясь не столько к жене, сколько к самому себе, — если бы я мог управлять своими чувствами! Я хочу простить тебя не только разумом, но и сердцем. Я не лишен воображения, и оно подсказывает мне все, что там было.

Я представляю себе, как ты исстрадалась, измучилась за те месяцы.

— Спасибо тебе, Вальтер.

— И все-таки… остается какой-то осадок. Удастся ли мне избавиться от него? Нужно время… Пойми это!..

— Я понимаю. Хочу понять…

Он посмотрел на нее.

— Все это очень сложно, Лиза, и… некоторое время нам будет трудно. Мы должны постараться пройти через это и… не потерять друг друга. Расставаться было бы бессмысленно. Да. Мне кажется, бессмысленно.

Напряжение последних часов сломило Лизу. Она разрыдалась.

— Ты так добр, Вальтер, так великодушен… А я подумала… вчера, когда ты молча прошел к себе, я подумала…

— Что я решил бросить тебя?

Эта мысль взволновала и его самого. Он подошел к жене, поднял ее с кресла.

— Посмотри на меня, Лиза. Я знаю тебя настоящую . Тогда была война. Прошло шестнадцать лет. Мы имеем право забыть о ней. Окончательно и навсегда.

— Да, Вальтер.

— Мы уезжаем надолго. Это нам поможет.

— Да…