Пассажирка
Шрифт:
«Следующая шеренга», — скомандовала я и в тот же момент… увидела Марту. Мне показалось, что я ошиблась, что это галлюцинация. Ведь она в бункере. И все-таки это была она, Марта. Она смотрела на меня, да, я с самого начала чувствовала на себе чей-то взгляд. Мне казалось, что это все они смотрят на меня, а на самом деле это был ее взгляд. Я увидела в нем отвращение, ненависть, презрение и… торжество. Да, да! Она торжествовала, как будто исполнилось ее самое заветное желание. Я остановилась перед ней. Ты подумай, Валь
тер. Ведь я имела право, у меня были все основания поступить так. За ее неблагодарность, за то, что она ненавидела меня — меня, которая… Она смотрела нагло, оскорбительно, вызывающе, как бы требуя, чтобы я действовала. Знаешь, чего она хотела? Чтобы я указала на нее. У меня тогда мелькнула мысль, что ей не терпится увидеть мой жест, потому что она не уверена, сделаю я его или нет. Можешь себе представить, чего стоило мне сказать: «Идите на склад и приступайте к работе!» Ты подумай…
— Ты совершила ошибку, — холодно перебил ее Вальтер. — Если бы не это, ты избежала бы сейчас всей этой канители. Жила бы себе припеваючи за спиной любящего мужа. Или в худшем случае, если бы тебе встретился кто-нибудь оттуда, могла бы сыграть трогательную роль сентиментальной эсэсовки, которая делилась своим завтраком с обреченной на смерть заключенной…
— Вальтер! — крикнула она. — Как ты смеешь! — Но тут же овладела собой: — Ты прав. Конечно, я совершила ошибку. Я имела право так поступить. Да, да! Это значило бы всего-навсего пойти навстречу ее желанию. Она этого добивалась. Я долгое время безуспешно пыталась доказать ей, что не все эсэсовцы одинаковы, что есть разница между мной и остальными. Она не хотела этого видеть. Мне следовало уступить. Быть такой, какой она меня считала. Я даже обязана была сделать это. Ведь она оказалась нашим врагом, заклятым врагом, тогда у меня уже не оставалось на этот счет сомнений… А вскоре я получила еще одно доказательство. Я спасла ее как бы для того, чтобы окончательно убедиться в этом, до конца прочувствовать свое поражение.
Я спасла ее. Ты подумай, она даже не поблагодарила меня, не соизволила произнести простое «спасибо». И все же я взяла ее в свою команду. Почему? Конечно, уже не в силу той симпатии, которую питала к ней прежде. Я сама не могла разобраться, в чем дело. Иногда я жалела ее, как никто никогда не жалел меня. В одну из таких минут я сказала ей: «Бедный Тадеуш», но она сделала вид, что не слышит.
Это был уже не человек, а мертвая кукла, которую ничто не могло расшевелить. Я как-то увидела у нее письмо из дому. Неделю оно пролежало нераспечатанным, и, если бы заключенных не заставляли отвечать на письма, Марта так и не раскрыла бы его.
А потом произошел случай, когда я особенно ясно поняла, что внутри у нее все умерло.
У нас в лагере появился новый начальник. Его фамилия была Шульц, но все — и заключенные и эсэсовцы — звали его Крысоловом. Крысы были его страстью. Он устраивал даже такую забаву: заставлял весь барак затыкать норы и гонять крыс, а сам становился в дверях и стрелял по убегающим животным. Потом брал за хвост несколько штук и выходил на улицу. Там он подзывал первую попавшуюся заключенную и вступал с ней в непринужденную беседу, словно невзначай размахивая при этом добычей. Беседа кончалась всегда одинаково: Шульц бросал крыс в лицо заключенной. У женщин начиналась истерика, одна из них даже сошла с ума. Позднее, когда Шульца перевели в мужской лагерь, жизнь потеряла для него всякую прелесть: мужчины были равнодушны к его фокусам, говорят, иногда они просто съедали крыс.
Но в женском лагере его боялись больше, чем Таубе. Марта, узнав, что Крысолов вертится поблизости, вся зеленела. Она боялась крыс до безумия. Так же, впрочем, как и я. И вот…
Однажды после работы, зайдя в барак, я услышала звуки губной гармоники. Какая-то женщина исполняла популярную песенку «Розамунда». Меня поразило, что она играет так исступленно, с остервенением.
— Им весело, я вижу, — обратилась я к старосте барака.
— Ох, фрау надзирательница, — оправдывалась староста, — я сама заставляю ее играть, когда крысы начинают свои пляски.
Не знаю, как я вынесла это зрелище. Во всем мире, наверно, нет крыс такой величины, как те, освенцимские. На маленьком свободном пространстве у печки их было штук двадцать. Они резвились, как котята, не обращая ни на кого внимания, ничего не пугаясь. Они катали, отталкивали и бросали друг дружке, словно мяч, небольшой рулончик бумаги. Прыгали, становились на задние лапы, кружились. И все под аккомпанемент этой бешеной игры на гармонике. Мне показалось на мгновение, что они пляшут именно потому, что тут играют, и я истерически закричала: «Тише!» Гармоника умолкла, и тогда я услышала крысиный визг. Мне сделалось дурно.
— Поэтому-то она и играет, — сказала староста, провожая меня к дверям.
Выходя, я заметила Марту. Она сидела у печки, и эта чудовищная стая прыгала у самых ее ног. Она сидела неподвижно и смотрела. Уже не боялась крыс. Не обращала на них внимания. Была к ним так же безразлична, как трупы на больничном дворе.
Не знаю, как я могла находиться в одном помещении с ней и почему все еще терпела ее присутствие. Ведь от нее можно было избавиться в любую минуту. Я знала, что она ненавидит меня, что я ей так же противна, как она мне. И все же я не делала этого. Можно подумать, что я боялась ее и старалась не упускать из виду, чтобы она не задумала чего-нибудь против меня, не застигла врасплох. Но это было не так, хотя то, что произошло потом, как будто и подтверждает такие предположения. Нет, дело было не в этом — ведь если б я боялась, я могла 1бы просто оставить ее и уехать. Мой отъезд лишь немного затянулся, потому что в Берлине не успели все оформить. Но я собиралась уезжать, и она должна была ехать со мной. Да. Ее уже оформили, внесли в список вместе с еще несколькими заключенными из вспомогательной службы. Я сообщила ей об этом, как о вопросе решенном, да так оно и было на самом деле. Мне и в голову не пришло спрашивать ее согласия. Она ответила: «Слушаюсь», но я отнюдь не была уверена, что она послушается. Я тогда ожидала всяких сюрпризов. Каким-то непонятным образом, совершенно незаметно, многие должности вспомогательной службы постепенно захватили политические заключенные, и мы внезапно обнаружили, что они имеют в лагере некоторую власть. Им даже удавалось саботировать решения коменданта лагеря. Я подозревала, что в данном случае они нажмут на все пружины, чтобы сорвать мои планы. Разве что Марта сама захочет ехать. Но на нее я не имела никакого влияния.
Однажды к нам в барак ворвался Шульц. Когда он велел всем построиться, женщин охватила паника. Я наблюдала за ним из своей комнаты. Я его терпеть не могла и намерена была осадить, если бы он начал свои обычные фокусы. Но на этот раз Шульц пришел за другим: он искал драгоценности, медальоны, четки. С остервенением срывал он с женщин чудом раздобытые медальоны. Я не вмешивалась. Это было не мое дело. Меня только поразила внезапная бледность Марты. И вдруг я вспомнила: его медальон. Он упал на дно сумки Шульца, и я попросила разрешения у Шульца порыться в его добыче.
— Подарите мне эту бляшку.
Он засмеялся и махнул рукой. Лицо Христа с его чертами. «Шаль, — подумала я, — жаль! Я отдам ей. Да. Пусть хоть это у нее останется». Я направилась к бараку, но едва прошла несколько шагов, как услышала крик Шульца:
— Ага, попались, писаря проклятые!
Я оглянулась. Шульц обыскивал двух заключенных. Они стояли навытяжку, с непокрытыми головами, один говорил что-то — спокойно, без всякого страха. Я узнала их: это были те самые из конторы — капо Вернер и писарь-поляк, которых я считала причастными к истории с собакой. Я ждала, не найдет ли у них Шульц чего-нибудь, но где там! Он только приходил во все большую ярость.
— Вон отсюда! — заорал он. — Вот всыплю каждому по двадцать пять, тогда забудете про баб!
Меня смешил этот Шульц, все еще не понимавший, что такое Освенцим. Он не знал, например, что некоторые заключенные имеют право ходить без охраны и им ничего нельзя сделать, пока не поймаешь их с поличным.
Я вошла в контору, но Марты там не оказалось. Она была в соседнем бараке на сортировке вещей. Я послала за ней.
«Отдам ей это, — думала я. — Просто выну и положу на стол…» Раздались шаги. Я взяла в руки медальон, но вместо Марты появилась капо.