Чтение онлайн

— Фрау надзирательница, я нашла интересную вещь. — И она протянула мне тщательно сложенный листок бумаги.

— Что это?

— Думаю, что секретная записка.

Листок был запачкан и потерт на сгибах.

— Разверните.

Капо не ошиблась. Листок был исписан мелким, убористым почерком, фиолетовым химическим карандашом.

— Написано по-польски, — сказала капо.

Меня вдруг осенило.

— Где это вы нашли?

— На дороге между бараками, ближе к бараку номер два.

— Покажите где.

Мы вышли. Да, совершенно точно. Именно здесь Шульц обыскивал тех двоих. Со стороны барака шла Марта. Я окликнула ее, и мы вошли в контору.

— Переведите это. — Я протянула ей записку.

Марта нахмурила брови. Почерк был неразборчивый, и она читала с трудом, я бы сказала — нарочито с трудом, но читала. И переводила. Сначала запинаясь, а потом совсем бойко. Это было любовное письмо, красивое, хотя слишком поэтичное. Девушка писала о какой-то горе, фиолетовой от вереска, на которую они взойдут оба и которая будет свидетелем их любви, когда любовь станет возможной.

Должна сказать, что это письмо не возбудило во мне ничего, кроме любопытства. Хотелось узнать, кто из моих девушек мог написать такое. Я созвала команду.

— Марта, переведите.

Она вышла вперед.

— Найдена записка. Вот она. — Я пустила листок по рядам. — Пусть та, которая ее написала, признается.

Листок обошел ряды и вернулся. Заключенные молчали.

— Письмо глупое, но безобидное. Если виновница признается сама, я не напишу рапорта. Если виновница не найдется, в карцер пойдет вся команда. Даю вам сутки на размышление… и выявление виновной.

Когда сутки были на исходе, Марта обратилась ко мне и попросила разрешения поговорить. Я обрадовалась, уверенная, что она знает автора письма и решила назвать его, чтобы спасти команду.

— Давно пора, — сказала я. — Через час было бы уже поздно.

Она как-то странно поглядела на меня.

— Я… пришла просить вас…

— Просить?

— Да. Чтобы вы сами назначили нам наказание.

— Как это понять?

— Мы просим, чтобы вы не писали рапорта.

— Команда просит? Команде известно мое решение.

— Я прошу, фрау надзирательница.

Это было уже слишком. Я чувствовала, как у меня холодеют щеки.

— Вы совершенно забываетесь, — сказала я, — совершенно!.. Кто вы такая, чтобы обращаться ко мне с личными просьбами? Вы что, свободный человек?

Она побледнела и ответила:

— Фрау надзирательница, свободен тот, кому- нечего терять. Рабом делает человека жажда жизни…

— Любопытно… — перебил Вальтер. — Сколько ей было лет?

— Меньше двадцати.

— Черт возьми! Она все же кое-чем обязана нам, немцам. Такая философия в ее возрасте…

— Я вспомнила тогда про медальон, — продолжала Лиза. — Он лежал у меня в кармане, и каждый раз, доставая платок, я касалась его рукой. Но нет, Марта не заслужила того, чтобы получить его обратно. Я прекратила наш философский спор.

Рапорт будет подан. Если завтра до одиннадцати утра виновница не найдется, вся команда понесет наказание.

Я еще не знала тогда, насколько Марта заслуживала это наказание. И не узнала бы никогда, если бы не случай. В тот же день, поздно вечером, ко мне прибежали моя сестра Хассе и надзирательница Борман. Они были вне себя.

— Анни, — сказала Хассе, — опять в этой идиотской передаче названы наши фамилии.

— В какой передаче?

— Вы не знаете? — прохрипела Борман. — «Ад Европы».

Их волнение не передалось мне, я испытывала скорее любопытство.

— А… в какой связи? — спросила я.

Борман взглянула на меня, как на полоумную.

— В связи с последней селекцией, надзирательница Франц!

Мне стало не по себе.

— …Они знают? Об этом?

— Знают. Причем со всеми подробностями, — засмеялась Борман. — О вас тоже говорили.

— Обо мне? — Я не узнала собственного голоса.

— О вас, о вас! Хассе, скажи ей!

— Да, Анни. Там была такая фраза: «В селекции впервые приняла участие начальница команды вещевого склада надзирательница Анна Лиза Франц». Это всё мужчины! — закричала она. — Сколько раз я говорила: не пускать мужчин на территорию женского лагеря! За передачу записок карать бункером и виселицей!

Я ничего не сказала, но, когда они ушли, достала из сумки ту записку. Медленно, с лупой в руке я изучала строку за строкой. И наконец увидела в самом низу, в последней строчке, слова «Команда», «Анна Лиза Франц». Я не верила своим глазам, но все же… там были и другие знакомые слова: «Хассе», «Борман», несколько раз повторялось слово «селекция» и цифры. Да, это было число отправленных в газовые камеры. Так вот что находилось у меня в руках! Но как же это попало в радиопередачу, если… И тут только я сообразила. Ведь это была копия! Одна из нескольких, разбросанных по лагерю в условленных местах. Эту подобрали те двое: капо Вернер и поляк. Заметив Шульца, они выбросили ее и втоптали в грязь. Но подлинник попал по назначению. Итак, я напала на след! Нет, это писала не она, но она знала содержание записки и сознательно обманула меня. Я напала на след, но… у меня больше не было сил. «Свободен тот, кому нечего терять». Так ведь она сказала. И она была свободна. Действительно свободна! Свободна, хотя и окружена проволокой, собаками, эсэсовцами! Если я передам дело в гестапо, мне придется пробыть в лагере бог весть сколько времени, по меньшей мере до окончания следствия, а я была сыта, сыта всем по горло. Кроме того, это могло навлечь неприятности и на меня. Марта была «моей любимицей». Записка побывала в моей команде. Моя команда была связана с подпольной организацией лагеря. А ведь и мой и ее отъезд был уже оформлен. Я просто не в силах была раскрывать эту историю и расхлебывать всю кашу.

С каким отвращением ехала я на следующий день в лагерь! Мне предстояло решить вопрос о команде и еще раз потягаться с Мартой. Почему я чувствовала себя такой беспомощной? Ведь все доказательства были у меня в руках.

В одиннадцатом часу прибежала посыльная от Марии Мандель.

— Старшая надзирательница просит вас зайти. Немедленно.

Я ждала этого вызова. Поданный мною рапорт обязательно должен был ее заинтересовать. Целая команда? Это случалось не часто. Но старшая сказала только:

— Я подписала ваш рапорт. Этим делом займутся.

И немного погодя, просматривая стопку бумаг на столе, добавила:

— Вам перевели эту записку?

— Конечно.

Она кивнула. Но ее вопрос и официальный тон испугали меня. В рапорте я написала: «Любовное письмо» и «упорно скрывают виновную». Подавая рапорт, я еще не знала подлинного содержания записки. Потом, узнав… Ну что же! Я испугалась ответственности. А вдруг все раскрылось? Старшая надзирательница продолжала листать бумаги, откладывая некоторые в сторону, и, казалось, сознательно избегала моего взгляда. Она держалась так, что я не отважилась ни о чем спросить. Однако мне удалось разглядеть на папке надпись «Вещевой склад», и я еще больше испугалась. Я попросила разрешения выйти на минутку, не веря, что она меня выпустит, и почти удивилась, услышав в, ответ: «Только, пожалуйста, не задерживайтесь». Я вышла, в уборной просмотрела еще раз записку и разорвала ее в клочья. Когда я вернулась, в кабинете у старшей сидели комендант лагеря и Труда Венигер, бледная и расстроенная.