Чтение онлайн

Отдельно заметим, что, по нашему мнению, не существует никакого рационального оправдания крайнему занижению цен на жилье и транспорт в позднесоветские годы, так же как и сохранению дефицита черной икры и повсеместных дотаций на товары «бедного» потребления (хлеб и картофель). Часто употребляющийся аргумент о том, что это-де спасало бедные слои населения от впадения в крайнюю нищету, не стоит и ломаного гроша. Ведь дифференциация доходов была минимальной, следовательно, предлагаемая реформа цен не сильно ударила бы по бедным слоям, даже если бы компенсации не проводились. К тому же, доходы населения почти полностью контролировались государством через тарифную сетку и размеры социальных пособий, следовательно, их можно было изменить для достаточной компенсации. Неадекватное ценообразование влекло потерю общественного благосостояния на пустом месте. Скорее всего, причины такого поведения советских властей, помимо нелепых этико-идеологических представлений и элементарной экономической безграмотности, лежали в области сугубо шкурных интересов той части населения, которая выигрывала от приоритетного снабжения дефицитными продуктами и жильем повышенного качества, даже ценой чистой потери для страны в целом. И речь не только о столичных жителях, которые имели намного большее влияние на проводимую политику, чем жители отдаленных сел. То, что мандарины на базаре стоили в тридцать раз дороже картошки, а не в три, как было бы при выгодном включении в международное разделение труда, обеспечивалось мощной системой лоббирования. Она влекла несправедливое перераспределение национального дохода в пользу маленьких, но гордых народов, которым было проще повысить благосостояние через выбивание у московского начальства выгодных цен на мандарины, чем через повышение собственной производительности. Эту особенность российского политического устройства, когда наиболее очевидные меры по улучшению ситуации не предпринимаются из-за давления слоев, заинтересованных в статус-кво, нам придется иметь в виду при обсуждении текущей ситуации.

Разобравшись с возможными путями освобождения цен на потребительском рынке, перейдем к производственному контуру. Заметная часть ценовых искажений при торговле товарами производственного назначения не только искажениями на потребительском рынке. Формирование цены этих товаров на основе «себестоимости», а не на основе равновесия спроса и предложения, в совокупности с избытком «дармовых» безналичных денег у предприятий, неизбежно создавало систему дефицитов и тут. К ней добавлялся и аналог торговли «в нагрузку», заключавшийся в гарантированном сбыте некачественной либо дорогой (по сравнению с имеющейся альтернативой) продукции отдельных предприятий. Неравноправное положение отраслей влекло снабжение приоритетных направлений редкими и качественными ресурсами по нерыночно низкой цене, а отсутствие доступа к современным технологиям в неприоритетных направлениях компенсировалось перерасходом в них сырья и низкокачественных ресурсов.

Совершенно понятно, что немедленное освобождение цен при оптовой торговле и торговле товарами производственного назначения поставило бы под угрозу закрытия целый ряд производств. Причина могла быть или в нерентабельности производства, наступившей из-за необходимости закупать ранее дефицитный товар производственного назначения по новым ценам, соответствующим балансу спроса и предложения, или же в отсутствии при новой системе гарантий сбыта собственной продукции прежним потребителям. Постепенное изменение цен, с ориентацией не на «себестоимость», а на конечные цены потребительского рынка и государственного потребления, позволило бы государству рассмотреть каждый такой случай в отдельности и решить: то ли увеличить расходы на закупку у этого предприятия производимой продукции (чтобы у него были деньги на закупку дефицитных фондов), то ли выделить предприятию кредит на модернизацию, то ли закрыть его, используя высвобождающиеся ресурсы в более выгодных видах деятельности.

Планирование, то есть, принудительные поставки большей части продукции предприятий по назначенным ценам, на какое-то время сохранилось бы. Но, по мере приближения назначаемых цен к ценам, уравновешивающим спрос и предложение, удалось бы перейти от принудительного планирования к добровольному. При новой такой системе удовлетворение госзаказа стало бы наиболее выгодным из имеющихся вариантов деятельности предприятия. Следовательно, система стала бы устойчивой и отмена принудительного характера поставок не повлекла бы обвал производства, так как подавляющему большинству экономических субъектов было бы выгодно продолжение существующей хозяйственной деятельности, а локальные действия предприятий по повышению прибыли вели бы к увеличению национального дохода. Принципиальная возможность перехода к такой системе планирования (иногда называемой «рыночным социализмом») была доказана еще теорией оптимального планирования за много десятилетий до анализируемых событий [37]. Собственно, предложенный переход был бы не более чем полной реализацией замысла не доведенной до ума косыгинской реформы, попытки перейти к ней для товаров производственного назначения предпринимались и в годы перестройки. Только после такого приближения к рыночному равновесию можно было бы говорить о серьезной либерализации на рынках товаров производственного назначения.

Особого внимания заслуживает учет государственных приоритетов при новой системе товарооборота. Если раньше поставка дефицитного ресурса оборонному комплексу, а не в конкурирующий гражданский сектор, осуществлялась на принудительной основе, то отказ от директивного планирования потребовал бы повышения номинальных оборонных расходов с тем, чтобы «отыграть» данный ресурс у гражданского сектора в пользу оборонного. В условиях советской системы это было вполне реально, потому что государство могло изъять излишек прибыли, образовавшийся у поставщика редкого ресурса, обратно в бюджет. Тогда номинальный рост расходов на оборону и приоритетные направления технологического развития не означал бы роста реальных усилий экономики страны в этих секторах, а просто означал бы приведение денежных потоков в соответствие с реальной ценностью ресурсных потоков. Но зато после перехода к новым ценам можно было бы осуществлять продуманную и просчитанную конверсию, связанную с перенаправлением части военных расходов на осуществление гражданских программ. Важно подчеркнуть, что реальная конверсия предполагала бы не лишение финансирования оборонных предприятий, с тем чтобы они перестали функционировать, а, напротив, задействование производственного и человеческого потенциала ВПК для решения насущных задач экономики и подъем общего уровня отставших отраслей гражданского сектора. Иными словами, сокращаемые военные расходы пришлось бы направлять тем же предприятиям и коллективам, но просто выдавать им другие задания.

Не менее сложной задачей стало бы реформирование системы инвестирования. Уровень инвестирования в СССР был очень высоким: как в строительство новых объектов производственного, социального, инфраструктурного назначения, так и в их модернизацию и поддержание в работоспособном состоянии. При этом по источникам финансирования можно выделить следующие виды инвестиций: осуществляемые прямо или косвенно за счет бюджетов разных уровней; осуществляемые за счет банковских займов; осуществляемые из выручки предприятий, которые государство обязало отчислять определенную долю прибыли на амортизацию и обновление, а не проедать ее.

Совершенно понятно, что никаких революционных решений о том, чтобы «взять и отменить» с понедельника не менее 60% строек, как это предлагала программа «500 дней», ни в коем случае нельзя было принимать. В случае с уже начатыми инвестиционными проектами необходимо было для каждого проекта разбираться, выгодно ли его завершать с учетом оставшихся расходов на строительство или выгоднее забросить. Что же касается новых инвестиций, то переход на «рыночные» рельсы предполагал разграничение инвестиций на те, которые делало государство, и на те, которые делали частники, рассчитывая получить от этого свою выгоду. В силу довольно низкой склонности к сбережению в России, государство обязано было взять на себя не только инвестирование в инфраструктуру и социальные объекты, как на Западе, но и инвестирование во множество ключевых отраслей экономики. Надеяться на частника можно было только в тех отраслях, в которых последний себя уже уверенно чувствовал и был готов рискнуть капиталом. Следовательно, на продолжительное время предстояло не только доводить до ума большие государственные инвестиционные проекты, но и заставлять предприятия, находящиеся в государственной собственности, инвестировать часть зарабатываемых денег, предстояло строить за счет государства новые объекты и модернизировать старые. Сами граждане, скорее всего, инвестировали бы первое время только в жилье и мелкий бизнес, лишь со временем дополняя государственную экономику во все новых и новых областях.

Важным вопросом выдвинутой программы возможного реформирования советской экономики является такой: можно ли было при переходе к описанному здесь «рыночному социализму» полностью отказаться от системы субсидирования и централизованного установления цен, не допуская при этом спада производства? Мы без всякого сомнения даем отрицательный ответ на этот вопрос и утверждаем, что это должно было быть ясно даже из того объема экономических знаний, который был доступен советским экономистам того времени. Существует, по меньшей мере, два хорошо известных в экономической теории феномена, которые должны были предостеречь от безоглядного освобождения цен и отмены субсидий, особенно в советской экономике, характерной монополизмом многих предприятий.

Первый из этих феноменов известен под названием двойной маргинализации [33]. Суть его, в приложении к реформе советской ценовой системы, состоит в том, что некоторым предприятиям-монополистам, освобожденным от ценового контроля, выгодно назначать на свою продукцию высокую цену, при которой потребление этой продукции смежниками снижается. Это ведет к сокращению как производства на этих предприятиях, так и национального дохода. Схематически это явление можно изобразить на рисунке 1.

Верхняя кривая – это спрос на продукцию второго передела, производимую конкурирующими предприятиями из продукции первого передела с издержками, равными стоимости продукции первого передела плюс постоянная добавка, не зависящая от загрузки отрасли. Поэтому спрос, предъявляемый со стороны отрасли на продукцию первого передела, при каждом количестве товара равен величине спроса на продукцию второго передела минус постоянная добавка. «Национальный доход» (стоимость продукции второго передела) максимизируется при том объеме производства, которое изображено на левом рисунке, а выручка отрасли первого передела максимизируется при меньшем производстве. Если эта отрасль контролируется предприятием-монополистом, то оно снизит предложение продукции первого передела до оптимального для себя уровня, что повлечет снижение производства продукции второго передела до уровня, при котором национальный доход снижается (правый рисунок). Подчеркнем, что это явление не является универсальным, то есть наблюдается не всякий раз, когда производитель первого передела – монополист, а в зависимости от конкретной формы кривых спроса и других факторов. Но спада в нескольких ключевых отраслях уже достаточно для серьезных сбоев в экономике.

Рис. 1. Двойная маргинализация в двухпередельной схеме

Совершенно понятно, что в условиях высоко монополизированной советской экономики упускать из виду этот фактор было нельзя. Конечно, цены на многие виды продукции можно было бы поставить под контроль путем открытия внутреннего рынка для иностранных конкурентов данного предприятия, назначив оптимальную пошлину. Тогда бы предприятие перестало быть монополистом и вынуждено было сбывать свою продукцию по приемлемой цене. Но это возможно только для части товаров, заменяемых импортом. Для остальных же товаров пришлось бы еще какое-то время устанавливать цену централизованно. Мы не хотим сейчас касаться принципов, по которым следовало устанавливать цены для таких предприятий-монополистов, потому что вопрос требует конкретного анализа в каждом отдельном случае. Заметим только, что контроль издержек и установление цен на такую продукцию по принципу «издержки плюс надбавка» куда предпочтительней, чем снятие ценового контроля монополистов. Итак, даже после перехода к «рыночному социализму» назначение цен по большой группе товаров пришлось бы сохранить.

Второй феномен касается возможности, а точнее, невозможности полной отмены субсидий. Связано это с существованием предприятий, для которых себестоимость единицы продукции существенно, а то и скачкообразно уменьшается при увеличении объема производства [33, 38]. Представим фабрику, производящую, например, «плашки в три восьмых дюйма». Установленная на фабрике линия может производить тысячу или более плашек при полной себестоимости рубль за штуку (при работе на проектной мощности), а при меньшей мощности себестоимость производства существенно, в разы увеличивается, так что выгоднее закупать импортные плашки. Пусть условия спроса таковы, что при предложении 100 плашек цена спроса 10 рублей, при предложении 900 плашек – 1 рубль, а при предложении тысячи плашек – уже 90 копеек. Получается, что если запустить производство на проектную мощность и воспользоваться экономией на масштабе производства, то свободная рыночная цена не позволит покрыть издержки, хотя для всей страны это, конечно же, выгоднее, чем допустить простой фабрики. Мы не будем обсуждать вопрос, правильным ли было инвестиционное решение о строительстве данной фабрики с такой проектной мощностью – будем считать, что фабрика уже существует и что наши меры не повлияют на дальнейшие решения о строительстве таких же фабрик. (Здесь не анализируется проблема долгосрочных стимулов для экономически оправданных инвестиций, которые создавала социалистическая система ценообразования: ведь мы представляем себя на месте реформаторов в 80-е, которые не могут управлять прошлым и пытаются развить то народное хозяйство, которое досталось в наследство.)