Чтение онлайн

– - Это, я полагаю, мадригал в честь прекрасных глаз Эстель?
– - невинно поинтересовался Хамал.

Эммануэль снова удивился. Слова Хамала предполагали весьма короткое знакомство -- сам он никогда бы не осмелился заговорить с Сиррахом о его увлечении. Риммон же нисколько не удивился и ничуть не обиделся на реплику Гиллеля, но насмешливо заметил:

– - Не угнетайте меня своей чрезмерным интеллектом, Гиллель. У неё день рождения в январе. Подарю ей бриллианты и стихи. В общем, посмотрите, исправьте, а ещё того лучше, сочините заново за меня.

Эммануэлю стало немного грустно. Он не мог подарить Сибил ничего, кроме стихов. Между тем Хамал подтянул к себе листок и начал разбирать риммоновы каракули. Ригель вслушался в анализируемый текст. Стихотворение хоть и носило отпечаток истинного чувства, свидетельствовало о весьма слабом знакомстве автора с правилами стихосложения.

– - Надо всего-навсего немного поправить размер и добавить рифмы, -- невозмутимо сказал Гиллель, и на чистом листе за несколько минут создал новый вариант. Эммануэль внимательно прочитал его, вычеркнул несколько слов, другие -- заменил. Хамал кивнул, соглашаясь с исправлениями. Стих переписали начисто. Риммон внимательно прочитал написанное и возмутился.

– - Вы что, издеваетесь, господа? Считаете мою избранницу дурой? Да она с третьей же строчки поймёт, что это писал не я! Что такое "Анадиомена", Бога ради?!

Хотя это слово употребил в мадригале Хамал, Риммону ответил Эммануэль, пояснив, что это один из эпитетов Афродиты -- "выходящая из пены". Риммон пожал плечами и снова уверил своих сокурсников, что ему никогда не удастся убедить Эстель в авторстве подобных строк. Неужели нельзя написать попроще?

– - Перепишите своим почерком, сделайте пару орфографических ошибок, сбоку посадите кляксу, -- хладнокровно посоветовал Хамал.

Риммон возмущённо блеснул глазами.

– - Я, вообще-то, по чистописанию и грамотности у отцов иезуитов всегда был первым!

Эммануэль, слушая их перепалку, с изумлением снова отметил явное взаимное доверие и теплоту отношений, хотя ему самому Риммон всегда казался человеком резким и жестоким. Было также очевидно, что Гиллель Хамал в глазах Риммона имеет высочайший авторитет, и его суждения, несмотря на их пикировки, весьма уважаются собеседником.

Тут раздался тихий стук в дверь, Риммон вышел и спустя минуту вернулся с небольшим конвертом в руках. Он неторопливо надавил на сургуч и развернул несколько листов, исписанных бисерным почерком.

– - Простите, господа. Это ответ на моё письмо поверенному.

Пока он читал, Ригель и Хамал обменивались мнениями о хересе. Эммануэлю не нравились креплёные вина, но старый херес Сирраха, пахнущий дубовой корой и какими-то странными смолами, пришёлся ему по вкусу. Хамал же оказался знатоком вин, и начал было рассказывать Эммануэлю историю изготовления хереса, но неожиданно осёкся, заметив, что Риммон застыл в кресле с письмом в руках как изваяние. Гиллель окликнул его.

– - Риммон! Дурные новости?

– - А?
– - Сиррах вздрогнул, словно спросонья.
– - Да. Новости. Это всё вы с вашими утверждениями, что лучший способ уверить девицу в серьёзности намерений -- подарить ей бриллианты. Вы сказали, они красноречивее любых слов.
– - Хамал кивнул головой, даже не думая опираться от сказанного. Риммон же продолжил: -- Я просил поверенного подобрать ювелирные украшения для Эстель. Он сообщает, что старик Моозес, вы должны знать его, Хамал, это вас касается, предлагает на продажу редчайшие камни.

Хамал пожал плечами.

– - Да, Моозеса я знаю, он ювелир, друг моего покойного деда, он часто бывал в доме. Я работал у него некоторое время, дед настоял, чтобы я прошёл у него выучку. Но почему это меня касается?

– - Он продает колье и серьги, сделанные вашим дедом, Хамал.

Гиллель улыбнулся и развёл руками.

– - Мой дед работал почти полвека, Сиррах, и сделал немало дамских украшений -- даже для королевы Евгении. Если там его клеймо, смело можете покупать. Не сочтите это снобизмом или фамильной гордостью, но он действительно был мастером. Все его вещи уникальны, отличаются изысканностью и утончённым вкусом.
– - Он умолк, заметив выражение лица Риммона, и обеспокоенно поинтересовался.
– - Да что с вами?

– - Моозес продаёт украшение в виде виноградной лозы, -- Риммон уткнулся в строки письма, -- где это?.. А вот... с листочками из золота и виноградными кистями из бледно-зелёных бриллиантов. Он много делал таких?
– - Хамал побелел.
– - Эстель и Сибил говорят, что такое было у Лили.

Хамал, и без того неестественно бледный, теперь побледнел почти до синевы.

– - Вы хотите сказать, что это оно?

– - Не знаю. Вы его видели? На Лили?

Хамал кивнул. Риммон соображал быстро, действовал ещё быстрее.

– - Надо ехать к Моозесу. Нам вдвоём. Я, признаюсь вам, вообще не помню камней Лили, я-то и глядеть на неё не мог без отвращения, а вы опознаете их безошибочно. Не говоря уже о том, что мы сможем расспросить Моозеса о том, кто ему их продал или заложил. Вернее, -- вы. Вам он скажет, мне -- нет. Заодно я выберу подарок для Эстель. Вы же знаете цены?
– - Хамал потерянно кивнул.
– - Не дайте мне переплатить или купить дешёвку. Я прикажу заложить карету. К ночи будем в городе. Переночуем в гостинице, а утром -- к ювелиру, -- Риммон быстро вышел.

Хамал с трудом выбрался из кресла, опираясь на подлокотники. Эммануэль подошёл к нему.

– - Будьте осторожны, Гилберт. Мне почему-то страшно, -- Ригель со дня смерти Виллигута упорно называл Хамала Гилбертом, чего тот обычно старался не замечать. Но сейчас ему было не до того.

– - Мне почему-то тоже, -- сдержанно отозвался он, тщетно пытаясь унять дрожь пальцев.

Через полчаса они с Риммоном уехали. Ригель проводил их глазами до самого поворота. Отъезжающая карета показалась ему странно призрачной в белом лунном сиянии.

Глава 16. "Из бездны взываю к тебе, Господи..."

Магия есть ложь истины и истинность лжи.

– - Элифас Леви, "Догма высокой магии", Париж. 1856. ХХII, 22

Мысли о Хамале и его полных значения словах об опасности, грозящей ему, о неизвестном убийце, все ещё остающемся неразоблачённым, размышления о Риммоне, оказавшемся при более близком знакомстве человеком умным и неординарным, и, наконец, тяжёлые раздумья о Морисе де Невере и Сибил всю ночь не давали Эммануэлю уснуть.