Пехота-2. Збройники
Шрифт:
— Алё.
— Опять у тебя рация села, — проворчал Мастер. — Шо у вас там?
— Все нормально. Вроде в снайпера попали.
— Вроде?
— Та хто его знает… Васюму борт прострелил, Васюм в шоке, Васюм злобствует и предлагает двинуть танки.
— Аааа… Ну понятно. Ну, вы поехали?
— Та да. Давай.
— Давай.
— Мастер, Мастер! — заторопился я. — Слушай… Так хто вчера с «дашки» поверх нас садил так чётенько, шо я чуть не поседел?
— Да я сам чуть не поседел, — хмыкнул Мастер. — Виктор Анатольевич работал.
— Виктор Анатольевич? — я мучительно пытался вспомнить «форму-раз». — Это кто?
— Особовий склад нужно знать, — начал издеваться Мастер. — Виктор Анатольевич, мобилизованный в пятую волну, безуспешно прошедший Ровенскую учебку и распределенный в сорок первый отдельный мотопехотный батальон. Під час несення служби рядовий був неодноразово помічений…
— Да ктооо? — взвыл я.
— Кто-кто, — засмеялся Толик. — Мог бы и вспомнить. Кирпич.
Людина війни 1:
Пулеметчик
Пулеметчик — то зла людина, я вам доповідаю.
Во-первых, потому что пулемет, собака такая, охрененно тяжелый. Не, главное, эти сайгаки по три магазина на корсара повесили, калаша через голову — и поскакали. А тут — «ПКС», да с коробом, да ленту набей ручками, да подсумка под запасной короб нема нифига. И хрен хто по своей воле поможет тащить. Не, а на стрельбах — начинается отэто «даааай пошмалять». «Пошмаляй, если потом поможешь почистить». И потом что? Правильно. Хрен хто помогает.
Но вот на выходе… ооооо. На выходе, да на фланге, да с сошек… пулеметчик резко становится самым любимым человеком в группе. Ты гля — уже и ленты помогают набивать, и намучивают где-то (в соседней роте) еще коробов, и тянут это всё, и не пищат, бо патронов бывает или очень мало, или мало, но больше уже не поднять. И на выходе да в посадке «покемон» — то первое дело. Ты еще «муху» не взвел и не понял, куда шмальнуть, а пкм-щик уже к земле всех прижал и дает короткими, красиво — так, та-тах, та-та-тах, — тяжелые пули щепят ветки и странно поют в воздухе.
Замолк пулик, и ты мучительно думаешь: то перезарядка чи капець? А не, опять слышно, фух, снова засандалил злыми короткими.
Пулемет этим ранним восточным холодным утром — не тяжеленная железка, а изогнутая лира, которую касается прекрасными мраморными пальцами изящный ангел. Пулик да еще карманная артиллерия — то, что резко повышает наши шансы пить растворимый кофе со сгущом через полчаса на опорнике, а не валяться и хлюпать кровью среди раскидистых акаций в редкой донбасской зеленке.
Люби пулеметчика — он твой злой брат, который работает с фланга.
Тридцать пять
Этой истории не было. Точнее так — она была, только разорванная на много-много кадров, моментов, кусочков, происходивших в секторах, волнах и годах. Ну и, если честно, — ее не должно было быть, ведь она рассказывает об «аватарке» на передке, а ни черта не о героическом чем-то. И в главной роли — не я, а просто главный герой. Он. Он лучше, чище, смелее, умнее и главное — он моложе.
Ведь на войне он только месяц, и ему всего тридцать пять.
Окрестности СТАРОГНАТОВКИ, двадцатое октября 2015 г., примерно 22:00.
… Я выкашлял землю, аккуратно снял с себя каску, потом стащил АКС. Взялся за ствол, размахнулся и изо всех оставшихся сил ударил его. Неумело, зато быстро и от души. Раскладной приклад прилетел в голову, ухо брызнуло кровью, и Витя как-то кособоко сел на задницу прямо в траншее. Сверху посыпались комья прекрасного донбасского чернозема.
Бить дальше не хотелось. Хотелось махнуть стакан военного коньяка, пополоскать рот и почему-то вымыть руки. Легкие горели, в глазах плавали дурацкие звездочки. Витя мотал головой и что-то промычал.
— С днем рождения, бля, — выплюнул я в октябрьскую ночь.
И ночь, только что пластаемая линиями очередей, конечно же, промолчала. Витя заерзал и опять загундел. Вдруг стало холодно.
Был поздний октябрь пятнадцатого, и к этому времени наш кусок линии фронта не двигался уже черт знает сколько времени. Летняя попытка семьдесятдвойки отжать Белокаменку и выйти под Новоласпу окончилась неудачей, и хотя разменялись мы в нашу пользу, но дырявая линия РОПов и ВОПов не сдвинулась ни на миллиметр. И сквозь эту линию ходили все. Ходили «мощные контрабасы» с десятью килограммами сливочного масла и пятью палками колбасы. Периодически их ловили наши доблестные правоохранители и выдавали за большую победу на ниве борьбы с незаконным оборотом, ага. Ходили мы, пересекая поля и жидкие «зеленки» и забредая в тыл к сепарам. И ходили они.
В девяноста процентах случаев то, что называлось в наших сводках «проход ДРГ», обозначало сепарскую ротацию. Обычные мужики, жившие в Старогнатовке и Новогригоровке, служили в армейских корпусах Дээнерии, и тогда, в октябре пятнадцатого, эти самые корпуса могли позволить себе двухнедельные ротации. И вот героический воин-сепаратист, просидев две недели в окопе возле какой-нибудь Новоласпы или Петровского, уходил на ротацию — сдавал автомат, броник и бк, собирал в пакет «Алокозай» грязные шмотки, совал в карман бабло и темной тоскливой ночью вместе с несколькими земляками, «вковтнув» для храбрости, шел через лінію бойового зіткнення к своей семье в подконтрольное нам село. Он ложбинками проходил через фронтлайн, а уже утром со своими сослуживцами пил пиво возле магазина в Старогнатовке, лениво наблюдая за нами, скупающими в том же магазине колбасу, хлеб, майонез и сигареты. В самой Старогнатовке одновременно находились, да и находятся сейчас, около ста — ста пятидесяти человек, воюющих на той стороне. В Гранитном — и того больше. АТО такое АТО…
Иногда мы обнаруживали эти мелкие группы. Так а хера их обнаруживать, если каждое второе воскресенье месяца, с расстояния в четыреста-пятьсот метров мы видели эти пятнышки? Само собой, мы ни черта не могли понять, есть у них оружие или нет, кто это вообще, и самое главное — что делать? А когда армия не знает, что делать, она вспоминает свое название: Збройні Сили України, с удовольствием находит слово «Збройні», берет эту самую зброю и выжидающе смотрит на командира.
Командир обычно приходит на спостережник, берет теплак и минут пять смотрит на ленивое и неторопливое движение сепаров в сторону семьи, теплого дома и утреннего пива. Потом садится на корточки, стреляет у наряда сигарету и начинает мощно думать, и думает долго, секунд сорок. Роняет в пространство «… а я хер его знает, может и дээргэ… ибу я…», поворачивается к замершей в ожидании пехоте и словно нехотя выплевывает: «а ну, давай парочку перед ними, там посмотрим». Через полминуты звонко ухает АГС, и пара маленьких злых цилиндриков уносится, наматывая на себя нити холодного мутного воздуха. Потом еще пара. Потом еще. И вот тут — сепары или уходят обратно, ища новые дырки в нашей линии, чтоб пробраться домой, или… или самые упертые продолжают упорно лезть вперед. Лежка-перебежка, все дела, и поди угадай — чего он там мечется?
Поэтому командир берет «моторолу» и говорит что-то типа: «Танцор — Змее. Вижу движение на поле перед Кондором, прошу дозволу отработать штатными средствами». И через полминуты Змея отвечает что-то в стиле: «Змея — Танцору. Работайте при загрозе життю особового склада». Типичный разговор по рации, сказанный для тех, кто пишет эти разговоры, и сберегший кучу наших жизней. И пока идут эти переговоры, кто-то из пацанов, обдирая руки, дозаряжает ленту АГСа, бо «улиток» только две, и надо постоянно держать их снаряженными, а второй — насыпает «примерно туда», пытаясь скорректироваться ночью, сверяя прицел, картинку в теплаке и собственное разумение принципа навесной стрельбы. И иногда после этого в поле остывают три взрослых человека, не дошедших до дому, которым не повезло — они выбрали не ту сторону тогда и не ту ложбину сейчас. И жизнь продолжается дальше, и завтра утром, выехав в магазин за сигаретами, водой и кофе, ты можешь увидеть рано постаревшую женщину, немного растерянно стоящую у дверей и почему-то смотрящую туда, откуда ты приехал — на восток.
В десяти процентах случаев пресловутое «дрг» было именно ДРГ — с оружием, в силах тяжких, и именно их мы и боялись по-настоящему.
Не было ни «бойових розпоряджень», ни письмових наказів, ничего. Не надо было меряться, кто «передкее» — все в зоне АТО получали свои три штуки «атошных», матерились и выполняли задачи. Да и сама «зона АТО» еще была, это потом ее начали называть «районом проведення антитерористичної операції».
В этом самом районе, чи зоне, чи просто земле, в череде наших опорников была дырка. Ну как — «была дырка»? Таких дырок было немеряно, но эта была рядом с нами, мы про нее думали, и она нам совсем не нравилась. Между позициями «Гора» и «Ромашка» был примерно километр изрезанного оврагами незасеянного пространства, и вот зуб даю — ходили по ним так, шо аж гай шумел.
А нас осталось… маловато. Откровенно мало. После дембеля третьей волны отдельный мотопехотный батальон из пятисот девяноста организмов сократился до двухсот сорока пяти, а зона ответственности не уменьшилась ни на сантиметр. Мы были в шоке — и только через полгода я пойму, что такое по-настоящему «в шоке», когда дембельнется четвертая волна мобилизации, и добрая треть семьдесятдвойки просто уедет в один день.
Нас было двести сорок пять, и вторая мотопехотная рота вместе с приданным вооружением от роты огневой поддержки, но без расчетов, насчитывала сорок четыре человека.
В армии вообще, когда говорят про количество особового склада, всегда употребляют маты и три выражения: «за штатом», «за списком» и «в наявності». По штату у нас должно было быть семьдесят шесть штыков плюс двадцать два мощных спеца из РВП со своими АГСами, СПГ, ПТУРами и «дашками». По списку — нас было сорок четыре, остальные графы в «форме-раз» зияли прекрасным словом «ВАКАНТ», и я прямо видел за этими дурацкими буквами, написанными моей дрогнувшей рукой, лица моих соседей по большому многоквартирному дому в теплом Киеве, продолжавших жить там, в тылу, и так и не пошедших в армию.