Чтение онлайн

А вот «в наявності»… «В наявності» нас было тридцать три, потому что девять человек были в шпиталях, в СЗЧ, в командировках, короче, где угодно, только не здесь.

Из этих тридцати трех организмов — восемь сидело под терриконом возле Новотроицкого, куда мы переедем через неделю, ну а остальные — были здесь, под Старогнатовкой, держали три опорника с общей зоной ответственности в одну тысячу семьсот метров линии фронта. Дырявой линии фронта, через которую постоянно кто-то пытался ходить.

Наша разведка приходила к комбату, залезала ему на голову, доставала зубы и начинала проедать плешь. Зубы у разведки были, плешь комбата росла. «Гора» тогда была нашей позицией, а «Ромашка» — под семьдесятдвойкой, у нас в разведке после увольнения третьей волны тоже маловато людей осталось, и поэтому гордые разведосы, хошь-не-хошь — и в нарядах стояли, и позиции копали, и всеми силами пытались замутить себе разведвыход. Комбат мужественно держался аж до момента, пока в Старогнатовке не увидел очередную группу мужиков, хмуро потребляющих пиво и смотрящих на «збройников» лениво и презрительно. Это были «заробітчане» с той стороны. Комбат вышел из джипа, покачался с пятки на носок в своих понтовых ловах, выкурил чью-то сигарету, хмуро посмотрел в стареющий октябрь и кивнул головой. Разведка, тихо-тихо отступив, шоб не спугнуть, потопала готовиться к выходу. Комбат пил едва теплый растворимый «якобс», разведосы собирали шмот, пехота курила и заряжала аккумы на теплак, и ничто не предвещало того, что банальный «секрет» превратится в черт-знает-что.

А потом что-то не сложилось, кто-то заболел, кто-то был занят, кого-то дернули в штаб первой танковой… и так получилось, что утром, в мой день рождения, когда я стоял в «нижнем» магазине Старогнатовки и выбирал хавку, задача по выставлению секрета упала на вторую роту.

Мы были молоды, прекраснодушны и неопытны, и, честно говоря, именно поэтому все случилось так, как случилось. Ведь первое, что мы должны были сделать тогда, раз уж не удалось отмазаться от задачи, — это связаться с «Ромашкой», свести знакомство с командиром, наладить взаимодействие и хотя бы сообщить им о своих планах. Но связи у нас с ними не было, времени не было, ни черта не было… были только двадцать пять человек, измотанных «два-через-шесть», куча АК и АКМС, две СВДшки, два теплака, два ночника и списанное одеяло.

Двенадцать часов назад

… «Цєвєшка» стояла фиг знает где, метров за семьдесят от душа. Чтоб грязь не разводить. В роли душа выступала ажурная, крашенная белой краской металлическая конструкция с взгроможденной сверху обрезанной шикарной бочкой. Каждый раз, когда заправщики приезжали на опорник, глаза их неминуемо отмечали эту ярко-синюю двухсотлитровую особенность пейзажа.

— О, наша бочка, — обычно говорил кто-то из них. — У нас как раз одна в про@бе числится. Тре командиру сказать.

— Кажи, кажи, — бурчал предыдущий сержант з матзабезпечення Иваныч, рассеянно листая накладные. — Кажи, шо бочка эта наша, всегда была наша и останется тоже нашей, во веки веков, аминь.

— Но вы ж ее где-то взяли? — допытывался заправщик.

— Слухай, ты, топливный элемент. — Сержант презрительно окидывал солдата царственно-скучающим взором. — Может, эта бочка всегда в батальоне была. С самого начала. С четырнадцатого. Может, ее лично командующий сухопутки первому комбату вручал в день основания бата. Может, даже и начальник генерального штаба.

— Шо-то ты звездишь, — с сомнением ворчал служивый, поневоле смотря на бочку с уважением. Бочка хранила гордое молчание.

— А ты на нашу бочку не зазіхай, — говорил Иваныч, выискивая в необъятных карманах мтпшки черную ручку. — Может, не дорос ты еще до бочки. До нашей. И вообще. Может, мы ее у сепаров отжали. Во время героического штурма.

— Ну да, ну да… — лыбился гсмщик. — В бою взяли.

— Может, и в бою, — причмокивал сержант. — А может, мы ее сп@здили на РМТЗ, когда вы бухали на день рождения какой…

— Вооот! — радовался солдат.

— … до беспамятства, — сурово заканчивал Иваныч и размашисто расписывался, каллиграфически подделывая подпись ротного. — А может, нехер бочки терять.

— Это да…

— Х@йда, — подытоживал Валерич и вдруг, резко повернувшись, надсаживался. — Ваханыыыыыч! Скока недолили?

— Короче поехали мы, — бормотал солдат и быстро прятал накладные в тубус от порохового заряда «морковки». — Все, мужики, пока!

— Отож, — ухмылялся старшина и мечтательно кивал на бочку: — Щэ послуужить… послужить…

ГСМщики торопливо лезли в машину, убитый двигатель взрыкивал, пыль смешивалась с дымом, я в подкатанных штанах и шлепках шел к ЦВшке за водой. По воду. Короче, душ мне хотелось. Было тягомотно, и как-то одновременно скучно, непонятно и опасливо.

Все интересные события на опорнике случались, либо когда я мылся, либо — когда стирался. Это я потом, уже под Докучаевском, привыкну к этой странной зависимости, а сейчас я стоял под жиденькой струйкой отдававшей дохлятиной воды и пытался помыться. Мыться одним ведром воды я тоже научусь позже, сейчас я по-богатому влил четыре, в надежде на обильный, хоть и холодный душ. Заворчало двигло, я сунул в рот зубную щетку и попытался одновременно помыться и почистить зубы. Получалось фиговенько. Вода воняла все больше — за несколько недель до этого в озеро, где мы брали воду, упало полпакета из ГРАДа. Рыбы было… немеряно. Еще больше подохло. Вода была мерзкая, но выбора у меня не было. Да и… все так мылись. Чем я лучше других?

Вот. Вот эта мысль билась во мне уже два с половиной месяца. Уверенный, как и большинство людей, в своей личной исключительности и ценности для мира в целом, я нехотя, с треском становился таким же, как и полторы тысячи других мобилизованных в полтавской учебке. Ничем не лучше и не хуже. Я заново учился чувствовать себя частью толпы и ничем от нее не отличаться. Теперь, под Старогнатовкой, мой мир был ограничен тремя десятками человек мотопехотной роты, и… все стало просто. Нужно было делать так, как они. Так же мыться. Так же курить, сидя на краешке окопа. Так же бежать в блиндаж, когда бегут они, и так же не двигаться, если они лениво шляются по РОПу, откуда-то зная, что вот именно этот «выход» — точно не по нам. Я потихоньку становился пехотой, а в пехоте все самое интересное происходит всегда в самый неподходящий момент.

УАЗ-«таблетка», переваливаясь на горбах, зарулил к блиндажам, совершил сложный маневр вокруг полуразобранного «Ниссана» и тормознул четко за двадцать сантиметров до аватарной ямы. Я, стараясь не запылить ноги, топал от душа и наблюдал, как из «таблетки» выкатился невысокий дядька и вступил в диалог с вылезшим из блиндажа ротным. Еще один высокий здоровенный мужик в новенькой пиксельке тут же исчез где-то между блиндажами. Водительская дверка распахнулась, из нее выплыл громадный клуб табачного дыма. Я равнодушно свернул к блиндажу. Кто-то зачем-то приехал. Меня это не касается.

Еще как касалось! Дядька, общавшийся с ротным, имел позывной «Шанхай» и был батальонным начмедом. Наш санинструктор Доки, которому я на третью неделю на РОПе устроил смотр лекарств и долго имел мозг по поводу тактической медицины, сдал меня с потрохами начмеду, который вот-вот дембелялся. Фельдшер, высокий и здоровенный, становился «тимчасово виконуючим посаду» начмеда, следовательно — его посада фельдшера становилась вакантной. А тут такой подарок — приехал мобилизяка, который из себя чуть ли не доктора корчит. Начмед, оседлав и «таблетку», и фельдшера, примчался на опорник, чтобы забрать к себе мобизяну, спокойно сдать посаду и укатить в счастливый дембельский закат.