Чтение онлайн

На первый вопрос Израиль не ответил. На второй сказал:

– Устав воспрещает. С заката до рассвета должно быть по кельям, предаваясь чтению, молитве и сну. Входи.

Он посторонился, и она ступила в келью - тесную, вырезанную в камне каморку, вся обстановка которой состояла из стола, стула и лежащего в углу тюфяка. На стене висела темная икона с мерцающей лампадкой, в углу потрескивала малая печурка, дымоход которой уходил прямо в низкий потолок. Там же, в своде, чернела щель - должно быть, воздуховодная.

Вот как спасение-то достается, жалостно подумала Лисицына, рассматривая убогое жилище. Вот где за весь человеческий род молятся.

Схимник смотрел на ночную пришелицу странно: словно ждал чего-то или, может, хотел в чем-то удостовериться. Взгляд был такой сосредоточенный, что Полина Андреевна поежилась.

– Хороша...
– еле слышно проговорил старец.
– Красивая. Даже лучше, чем красивая, - живая. И ничего, совсем ничего.
– Он широко перекрестился и уже другим, радостным голосом возвестил сам себе.
– Спасен! Избавлен! Освободил Господь!

И глаза теперь были не настороженные, испытующие - они словно наполнились светом, воссияли.

– Садись на стул, - сказал он ласково.
– Дай на тебя получше посмотреть.

Она присела на краешек, взглянула на непонятного схимника с опаской.

– Вы будто ждали меня, отче.

– Ждал, - подтвердил схиигумен, ставя лампу на стол.
– Надеялся, что придешь. И Бога о том молил.

– Но... Но как вы догадались?

– Что ты не инок, а женщина?
– Израиль осторожно откинул капюшон с ее головы, но руку тут же убрал.
– У меня на женский пол чутье, меня не обманешь. Я всегда, всю жизнь вашу сестру по запаху чуял, кожей, волосками телесными. Они с меня, правда, теперь попадали почти все, - улыбнулся старец, - но всё одно - сразу понял, кто ты. И что смелая, понял. Не побоялась послушником нарядиться, на остров заплыть. И что умная, тоже видно - взгляд острый, пытливый. А когда во второй раз приплыла, ясно мне стало: уловила ты в моих словах особенный смысл. Не то что араратские тупоумцы. И в последующие разы я уже только для тебя говорил, только на тебя уповал. Что догадаешься.

– О чем догадаюсь? О смерти Феогноста?

– Да.

– А что с ним сталось?

Израиль впервые отвел взгляд от ее лица, задвигал кожей лба.

– Умерщвлен. Сначала-то я думал, что преставился обыденным образом, что срок его подошел... Он до полудня из кельи не выходил. Я решил проведать. Смотрю - лежит на лапнике (тюфяков Феогност не признавал) недвижен и бездыханен. Он слаб был, недужен, потому я нисколько не удивился. Хотел ему рот отвисший закрыть - вдруг вижу, меж зубов ниточки. Красные, шерстяные. А у Феогноста фуляр был красный, вязаный, горло кутать. Так фуляр этот поодаль, на столе обретался, ровнехонько сложенный. Что за чудеса, думаю. Развернул, смотрю - в одном месте шерсть разодрана, нитки торчат...

– Кто-то ночью вошел, - быстро перебила госпожа Лисицына, - накрыл Феогносту лицо его же фуляром и удушил? Иначе ничем не объяснить. Старец, когда задыхался, зубами шерсть грыз, оттого и нитки меж зубов. А после убийца фуляр сложил и на столе оставил.

Схиигумен одобрительно покачал головой:

– Не ошибся я в тебе, умная ты. Враз всё прозрела. Я-то много дольше твоего размышлял. Наконец понял и вострепетал душой. Это кто ж такое злодейство учинить мог? Не я. Тогда кто? Не старец же Давид? Может, в него бес вселился, на злое дело подбил?

Но Давид еще немощней Феогноста был, от сердечной хвори с ложа почти не вставал. Куда ему! Значит, чужой кто-то. Четвертый. Так получается?

– Так, - кивнула Полина Андреевна, не спеша делиться со старцем своими предположениями - показалось ей, что святой отшельник еще не всё рассказал.

– Месяца три тому был здесь один. Как ты, ночью. Ко мне в келью заходил, молвил Израиль, подтвердив ее догадку.

– Маленький, всклокоченный, весь дергается?
– спросила она.

Старец сощурил глаза:

– Вижу, знаешь его. Да, маленький. Говорил невнятное, слюной брызгал. На блаженного похож. Только он не убивал.

При этих словах госпожа Лисицына достала из футляра очки, надела на нос и посмотрела на скитоначальника очень внимательно.

– Вы так уверенно это сказали. Почему?

– Не из таких он. Я людей хорошо знаю. И глаза его видел. С такими не убивают, да еще сонного, тайно. Не понял я, что он мне тут толковал. Про лучи какие-то. Всё плешь мою хотел поближе рассмотреть. Прогнал я его. Но араратским жаловаться не стал. Трудно им растолковать, по одному-то слову в день, да и вреда от того блаженного не было... Нет, дочь моя, Феогноста некто иной придушил. И думается мне, что я знаю, кто.

– Cucullus non facit monachum?
– понимающе кивнула Полина Андреевна.

– Да. Это я уж только тебе говорил, чтоб лодочник не понял.

– А откуда вы узнали, что я понимаю по-латыни?

Старец усмехнулся своими полными губами, так мало подходящими к аскетичному, обтянутому кожей лицу.

– Что ж я, образованной женщины от кухарки не отличу? На переносье след от дужки очков - еле-еле виден, но я на мелочи приметлив. Морщинки вот здесь. Он показал пальцем на уголки ее глаз.
– Это от обильного чтения. Да что там, милая, я про женщин всё знаю. Довольно раз взглянуть, и могу всякой жизнь ее рассказать.

Не выдержала госпожа Лисицына такого апломба, хоть бы даже и от святого старца.

– Ну уж и всякой. Что же вы про мою жизнь скажете?

Израиль склонил голову набок, будто проверяя некое, отчасти уже ведомое ему знание. Заговорил неспешно:

– Лет тебе тридцать. Нет, скорее тридцать один. Не барышня, но и не замужняя. Думаю, вдова. Возлюбленного не имеешь и не хочешь иметь, потому что...
– Он взял оторопевшую слушательницу за руки, посмотрел на ногти, на ладонь.
– Потому что ты монахиня или послушница. Выросла ты в деревне, в каком-нибудь среднерусском поместье, но потом жила в столицах и была вхожа в высокое общество. Более всего хочешь единственно только жизнью духовной жить, но тяжело тебе это, потому что ты молода и силы в тебе много. А главное - в тебе много любви. Ты вся ею, непотраченной, наполнена. Так она из тебя и выплескивает.
– Старец вздохнул.
– Подобных тебе женщин я больше всего ценил. Драгоценней их на свете ничего нет. А несколько времени назад, тому лет пять или шесть, была у тебя большущая беда, огромное горе, после которого ты и надумала из мира уйти. Посмотри-ка мне в глаза. Да, вот так... Вижу, вижу, что за горе. Сказать?

– Нет!
– вздрогнула Полина Андреевна.
– Не нужно!

Старец улыбнулся мягкой, отрешенной улыбкой.

– Ты не удивляйся, волшебства здесь никакого нет. Ты, наверно, слышала. Я в монахи из заядлых сладострастников подался. Весь смысл моего прежнего существования в женщинах был. Любил я Евино племя более всего на свете. Нет, не так: кроме женщин ничего другого не любил. Сколько себя помню, всегда такой был, с самого раннего малолетства.

– Да, я слышала, что прежде вы были неслыханный Дон Гуан, будто бы познали тысячу женщин и даже некий атлас про них составили.

Она смотрела на высохшего старика с боязливым любопытством, вовсе не подобающим особе монашеского звания.

– Атлас - пустое, циничная шутка. И что с тысячью женщин переспал - чушь. Это невелика доблесть - арифметикой брать. Всякий может, и недорого встанет, если трехрублевыми блудницами не брезговать. Нет, милая, одного тела мне всегда мало было, хотелось еще и душой овладеть.

Заговорив о женщинах, отшельник преобразился. Взгляд стал ласковым, мечтательным, рот искривился печальной улыбкой, да и сама речь сделалась свободнее, будто не схимник говорил, а обыкновенный мужчина.