Чтение онлайн

Жаль только, что итог всего этого — горстка крупиц, не более.

На отдых мы устроились в неглубокой ложбине между двумя холмами, поросшими редким ельником. Костёр разгорался неохотно — хворост отсырел от недавнего дождя, и дым сперва стелился по земле, щипал глаза, прежде чем потянуться к темнеющему небу. Амма, проголодавшаяся за эти дни охраны, молча возилась с едой. Запах разогревающегося мяса мешался с горьковатым дымом и сыростью прелой листвы под ногами.

Я сидел, привалившись спиной к шершавому стволу, молча, мрачно, жестом отказавшись от еды. Затем вытянул руку к костру, опустил взгляд на тень, густую, извивающуюся в такт пламени. Мою? Не мою? Нашу?

Где-то в ельнике треснула ветка. Амма даже не повернула головы — зверь, не стоящий внимания, не имеющий и шанса избежать восприятия Предводителя и пикового Властелина. Зверь, но не тень, изгибавшаяся не в такт пламени костра.

Ночь наползала со всех сторон, и холод уже пробирался сквозь ткань халата, поднимался от земли. Только лицо горело от близкого огня. Но что этот холод для Властелина и что этот холод после Истока?

Как я там сказал про стихию в узле? Возможно, Древние и могли бы помочь, но где они, Древние? Вам придётся справляться самим.

Слово в слово мог бы теперь сказать это и себе.

Возможно, Древние Кавиот и могли помочь мне в таком странном, необычном случае, как мой, но где они, Древние Кавиот?

Мне придётся справляться самому.

Впрочем, я знал, где отыскать целых двух Древних, которые почти Кавиот. Один из них и вовсе лекарь или почти лекарь.

Но первый — Изард — не совсем в себе.

Со второй — Каори — и того сложнее. Она не дух города, а дух Павильона Здоровья. Второе — отлично, первое — очень плохо. Не от неё зависит — пустят меня в город или нет.

То, что я узнал из сохранившихся знаний…

Древние не одобряли ритуалов. Никаких. Сильно не одобряли. Настолько сильно, что со мной дух Миражного вряд ли будет даже разговаривать. С Изардом-то неясно, а уж с тем неизвестным духом города…

Я отвёл взгляд от изгибающейся, меняющей облик тени, уставился на пламя.

Костёр потрескивал глухо и мерно. Успокаивающе.

Стоит признать: кое-что полезное я всё же узнал, добыл, вырвал из заплесневевших свитков, наполнивших своим запахом всю комнату, вырвал из неверной памяти хранителя и из свитков, прождавших меня четыреста лет.

Первое. Нет никакого «тратить свою душу или не свою». Я зря надеялся и зря боялся. Нужно, конечно, держать в уме, что я вместе со старейшиной собирал знания буквально по крупицам — там фраза, там слово, там намёк на шесть свитков, от которых ни следа, лишь список глав, там не ответ, а лишь описание беседы со старшим, — но всё же, всё же.

В добытых нами знаниях отрицалось, что души разделены. Расслоены — да. Но описывалось это очень близко к тому, что Тизиор показывал мне с флаконом чёрного и алого.

Так что на лечение Курама я потратил не своё и лишь своё, а своё и общее.

Другой вопрос, что в этой трате могло быть больше алого, чем чёрного, но старейшина Кавиот, хранитель знаний, долго и упорно, едва ли не до хрипоты доказывал мне, что это не так и именно его трактовка записей и бесед верная.

Треть книг, появившихся на столе в том споре, появилась как доказательство его правоты и его трактовки.

Ох уж эти иносказания в старых трактатах и двусмысленные записи бесед со старшими.

Если опять переходить на образы, а по-другому и не выходит, то идущего можно представить как триединство души, энергии и тела. Душа — основа, сосуд. В моём случае с той самой чернотой и алым. Моим и не моим.

Можно тратить энергию, что пропитывает тело и сосредоточена в трёх центрах. Это легко восстанавливается, и этим идущий занят с самого первого дня своего пути к Небу.

Можно тратить тело, даже сжигая годы его запаса. Но это тоже можно восстановить. Отдыхом, сном, едой, временем, если это была простая трата выносливости, зельями, если это была трата запаса жизни.

А можно тратить душу. И вот тут старейшина Кавиот и спорил, и выискивал в памяти крупицы доказательств. Сложно лениться и сложно умалчивать что-то под трёхцветной печатью, в которую так легко дописать всё что угодно.

В случае траты души тоже можно использовать образ сосуда, но… по всем нашим восстановленным крупицам знаний выходило так…

Древние считали, что любой идущий может сжигать душу, вливая энергию в третий сердечный узел и тяжело раня себя, калеча, но…

Лекарь души лечил совсем не так. Он не сжигал душу, не калечил себя, он тратил не содержимое сосуда, а его оболочку.

Отдельный элемент души, неотъемлемая её часть, то, что можно тратить в отличие от самой души, — сгущённая эманация души, соединяющая её с энергией и телом.

С каждым лечением лекарь души тратил именно её. Истончал. В моём случае настолько, что эта оболочка трескалась или истончалась до дыр, как истираются мокасины от ходьбы. Особенно по острым камням.

Я поверил хранителю и тому, как он трактует записи и намёки. Его объяснение проще всего объясняло, что со мной случилось при лечении старейшин Сломанного Клинка и прочих. И то, как так быстро Изард подлечил меня. Заметил истончение, запретил прибегать к такому лечению, по-быстрому подлатал.

А потом со мной случился безумный дух.

Расслоение души. Можно считать, что оболочка души да, начала расслаиваться, но вернее будет сказать, что она вздулась, треснула, полопалась, а сверху я ещё и добавил раз, затем другой раз лечением, пуская в ход уцелевшее и истончая его раз за разом.

Если бы в комнате с хранителем знаний Кавиот сидел Тизиор, то он бы сказал, что мой сосуд растрескался, пошёл трещинами вдребезги под напором удвоенной души и…

И что же случилось дальше?

Я вновь покосился на тени.

Одна из них ровно в этот миг дёрнулась, изогнулась. Так, как не должна была и не могла.

Порыв ветра?

Я прислушался. Ельник молчал. Ни шороха, ни скрипа ветвей. Только треск костра и далёкий, едва слышный плеск воды — ручей где-то за холмом.

И я стиснул зубы, перекатывая желваки по скулам. Ветер, как бы не так…

Случилось то, что сейчас меня так тревожит. Через дыры и трещины оболочки душа начинала истаивать. Пронизывать энергию и тело, смешиваться с ними, влиять.