Чтение онлайн

Соответствует ли путь, например, Японии «магистральному пути развития человечества»? Там существует сверхинновационная экономика, которая понесла в результате нынешнего экономического кризиса не менее тяжелые потери, чем «сырьевая» российская. Но японская организационная культура и японский быт настолько специфичны, что с трудом не только воспроизводятся, но и воспринимаются иностранцами. Магистральным может быть только то, что может быть повторено или скопировано многими. Поэтому приходится заключить, что путь Японии магистральному пути развития человечества не соответствует. Чей путь, вернее, какой путь точнее соответствует «магистральному пути» — путь как бы капиталистических США или путь как бы коммунистического Китая? Очевидный вопрос — а в чем именно национальный путь может быть вернее по отношению к абстрактному магистральному пути человечества? Что касается промышленного производства, то ветер с Востока очень скоро передует ветер с Запада, если еще не передул. Что же касается источника применяемой на Востоке промышленной технологии, то ветер с Запада постоянно силен и пока без труда передувает восточный, северный и южный ветра. Если же говорить о социальной технологии, социальных отношениях, политической культуре, религии, культуре вообще, то магистрали нет. Каждый в своем праве. И у каждого — право выбора. Главным правом демократического выбора в наше время стало голосование ногами. Не нравится дома, попробуй переехать к соседям.

Действуя методом отсечения излишних предположений, можно прийти к выводу, что «магистральный путь», к которому стремится «прогрессивная часть» человечества, — это быть членом группы технологических клиентов США, которым позволено наслаждаться материальными и социальными благами, обеспечиваемыми с помощью промышленной и социальной технологии, разрабатываемой в США. В эту группу входят не только либеральные западноевропейские демократии, ставшие такими после генерального политического оскопления, произошедшего в результате Второй мировой горячей и третьей мировой холодной войн, но и явно девиантные Япония, Китай, Саудовская Аравия, Сингапур и др. Дешевизна китайских товаров, стратегическое положение Японии и Сингапура, нефть Саудовской Аравии оказываются важнее демократии и либертарианского понимания прав человека.

Политический выбор России в отношении «магистрального пути» заключается в том, присоединимся мы к «магистральному пути» и станем еще одним технологическим клиентом США, изыскав в себе нечто важное для ответной продажи новому патрону, или вновь затеем свой собственный путь, который для кого-то сможет стать более магистральным, чем уже имеющаяся в наличии американская магистраль.

Можем ли мы скопировать путь США, эмулировать [15] единственную сверхдержаву современности и повторить советский эксперимент, но только с гораздо меньшими ресурсами? Можем, но только если поменяемся с ними местами. Ибо Штаты расположены в уникально благоприятных географических условиях. В Штатах около 100 000 км пляжа. У нас — 3 миллиона кв. км тундры. Площадь никак не освоенных территорий в России превышает площадь Соединенных Штатов. Они снимают три урожая в год, для нас один — победа. У них самый популярный вид одежды — футболка за 5 долларов, у нас — дубленка за 500. Штаты, Западная Европа, Китай — это субтропические зоны. Россия — это зона приполярная. К тому, что наши дороги долго не живут, дураки имеют гораздо меньше отношения, чем климат. В Сочи, Минводах асфальт лежит хорошо и долго, совсем как в Германии. Но вот в приполярной Канаде те же проблемы, что и в России, — зимне-летние перепады температур разрушают асфальт и дороги приходится чинить каждый год, независимо от уровня IQ. Является ли нынешняя российская система государственного управления отсталой по мировой шкале? Естественный вопрос — по отношению к чему? По сравнению с Индией и Китаем — двумя крупнейшими и древнейшими мировыми цивилизациями, отсталое ли наше государство? Сомнительно. А по сравнению с Восточной Европой или Латинской Америкой? Африкой? Ближним и Средним Востоком? Тоже сомнительно. С США? С Францией? С Бельгией? С Германией? Есть соблазн сказать «да» и признать примат «европейской» или «евроатлантической» модели. Но ведь до 1917 года Россией правили стопроцентные европейцы. Романовы потеряли кровнородственную связь с Россией где-то между Петром Первым и Николаем Вторым. Они были родственниками Габсбургам, Бурбонам, Виндзорам, но не Ивановым, Петровым, Сидоровым. Чем закончилось их трехсотлетнее европейское правление? Полным и тотальным провалом. Неевропейская или недоевропейская Россия в период беспрецедентного военного напряжения отшелушила с себя чуждую ей систему госуправления. А всего через 28 лет после обвала 1917 года, после катастрофической Гражданской войны СССР разгромил объединенную Гитлером Европу со сравнительно небольшой помощью от идеологически сомнительных друзей. Стало быть, по состоянию на 1945 год советская государственная система была эффективнее существовавшей на тот момент европейской. Она успешнее мобилизовала ресурсы для достижения поставленных целей.

Но прошло еще 46 лет, и СССР неожиданно самораспустился, уверив себя в фатальном отставании от Запада. Тем временем Китай, у которого была еще более отсталая система, заключил экономический союз с США и заполнил сначала американский, а потом и мировой рынок своими товарами и неслыханно разбогател. В 1990-х годах Россия получила сверхдемократичную систему, где каждый, кто был никем, мог стать всем — от простого мертвеца до олигарха. И бывшая социалистическая экономика начала стремительно разрушаться и примитивизироваться. Все на продажу! Инженеры, изобретатели, вплоть до ядерных физиков переквалифицировались в рыночных торговцев. Потом начался путинский «откат к авторитаризму», и страна вновь начала быстро богатеть, догоняя Китай. Стала ли при этом система государственного управления более или менее отсталой, чем в 1990-х годах? Если вспомнить, что параллельно с «откатом к авторитаризму» произошла тотальная компьютеризация государственного аппарата, чего никогда до того не было, унификация процедур управления, наведение порядка в сфере банковского регулирования и денежного обращения, приходится признать, что система государственного управления все же стала менее отсталой, чем ранее, и, несомненно, более технологичной.

Станет ли лучше, если Россия, как Грузия или Украина, попытается заимствовать систему государственного управления извне, вестернизироваться с целью модернизации?

Согласно С. Хантингтону, который называет такой метод модернизации кемализмом, по имени Кемаля Ататюрка, пока не известно ни одной успешной попытки вестернизации. Все ранее вестернизированные страны — от Турции до Сингапура — постепенно наедаются культурным и социальным импортом и начинают искать свои пути на основе собственного культурного и исторического наследия. И Грузия, и Украина находятся еще в начале пути шоковой вестернизации, и исход этой попытки далеко не ясен — ни в одной из этих двух стран пока еще не было ни одной успешной демократической передачи власти после «цветных революций». А надежность новой системы проверяется именно в момент максимальной неустойчивости, когда наступает временное безвластие. С этой точки зрения позиция России предпочтительнее, так как начиная с 1992 года состоялись уже две беспроблемные передачи президентской власти и неоднократные смены доминирующих партий в Государственной думе. Менять свою работающую систему власти на чужую проблематичную — это, наверно, для кого-то очень привлекательно — чистый адреналин. Но непонятно, что еще привлекательного, кроме адреналина, может получить российский народ от таких экспериментов. Если есть работающая система, то экономичнее и полезнее для здоровья заниматься ее улучшением, а не уничтожением.

У России свой богатый и противоречивый опыт вестернизации. Петровская вестернизация, при всех ее достижениях, потерпела провал с точки зрения вестернизации всей страны. Она создала страну в стране, Россию в России, собственно она и превратила Россию в двуглавую химеру. Вестернизированная верхушка плюс нетронутая модернизацией огромная Деревня. Получилась уникальная модель: метрополия-плюс-колония в рамках одного государственного образования. Эта двухступенчатая конструкция существовала худо-бедно до тех пор, пока ее не послал в нокдаун новый азиатский национализм в 1905-м и не нокаутировал новый европейский национализм в 1914—1917-х годах.

Вторая вестернизация произошла с подачи Горбачева и свелась в конечном счете к трем процессам — свободе эмиграции, свободе вывоза капитала из страны и свободе внешней торговли. Те, кто не ассоциировал себя с Россией, ее покинули, прихватив не только чемоданы, но и крупный кусок национального достояния. А из бывшего советского Внешторга возник новый класс вестернизаторов — людей, которые не собираются никуда уезжать, но которые плотно расположились на таможенной границе и хорошо зарабатывают на уничтожении российской национальной промышленности и культуры путем демпинга импортной продукции на внутренний рынок. Эта группа тесно переплетена финансовыми интересами с экспортерами российского сырья, которые нуждаются в поддержке государства для проталкивания и защиты их коммерческих интересов за границей. В результате возникла экономически мощная причудливая идеологическая и политическая конструкция из националистов на экспорт и вестернизаторов на импорт, которая, собственно, и доминирует в российской политике и экономике. Благодаря их усилиям общественный экономический оборот резко ускорился, прибыль на капитал возросла, но значительные части экономики, территории и населения попросту выпали из производительного оборота. Некоторые «вены» и «артерии» гипертрофированно расширились, а капиллярная система отмирает. Даже «сердце экономики» — денежное обращение — не работает самостоятельно, а подключено к чужому аппарату, накачивающему мировую экономику Долларовым физиологическим раствором.

Текущий мировой кризис меняет условия российской внешней торговли и угрожает экономическим основам этой конструкции, создавая предпосылки и возможности для изменений в экономической политике. Доминирую щей экспортно-импортной группировке пока противостоят только не обладающие сравнимыми экономическими возможностями группы, ностальгирующие по советскому безразмерному бюджетному финансированию, и противоположные им по своей политической ориентации люди, чья рыночная специализация заключается в получении западных грантов. Все эти три группы — истеблишмент, «красные» и «белые» — активно вовлечены в текущий политический процесс.

Но есть еще две общественные группы, которые, как айсберги, пока лишь слегка заметны над поверхностью темных вод российской политики. Это, во-первых, класс «новых русских», создавших себя сами в эпоху дикого рынка и мало лояльных как господствующей группировке, так и красно-белой оппозиции. Включение этого класса в политический процесс, которое может произойти в результате кризиса, способно изменить российский политический ландшафт, выводя его из постсоветского статус-кво.

Первые столкновения этого нового политического класса с истеблишментом закончились поражением истеблишмента. Произошло это в самых уязвимых частях российской госсистемы — в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке, когда быстро и эффективно организованные действия новых политических сил по отношению к действиям властей привели к отмене заранее принятых решений и изменению позиции государственной власти. Это, конечно, отмена приговора водителю Щербинскому, осужденному за ДТП, в котором погиб губернатор Евдокимов, и отмена запрета на ввоз праворульных автомобилей.

Второй «айсберг» — никто иной, как организованный пролетариат. После шока 1990-х годов и относительного благополучия путинских лет возник класс рабочих, ничем не обязанных власти и не имеющих над собой контрольного аппарата коммунистической организации. Быстрота удовлетворения требований профсоюза в Пикалево свидетельствовала о поражении истеблишмента и в первом столкновении с организованным трудом.

Институционализация этих новых политических классов, удержание стабильности политической системы в период кризиса, а вовсе не новая вестернизация составят содержание российской кризисной и послекризисной внутренней политики. Кремлю придется договариваться не с господином Зюгановым и не с господами из «Правого дела» — и с теми и с другими как раз уже давно договорились, — а со всем классом новых русских и с реальными профсоюзами. Совпадение интересов новых политических классов и истеблишмента возможно только на основе усиления национализма, националистической ориентации экономической политики. Ведь не все могут уехать в Лондон, кто-то должен оставаться в Екатеринбурге, Самаре, Владивостоке. Не все могут присосаться к экспортной трубе. Кто-то должен, и их большинство, хорошо зарабатывать, не эмигрируя из страны. Можно подкупить некоторых, но невозможно подкупить всех. Поэтому нарастание экономической напряженности в результате кризиса неизбежно вызовет усиление экономического национализма. Это создает и усиливает опасность конфликта с американской магистралью и, в результате, потери доступа к западному технологическому пулу, заработанного дисконтированной распродажей советской империи.

Искусство политики в эпоху кризиса будет состоять в разработке и осуществлении националистической экономической политики, не входящей в прямой конфликт с глобализированными западными интересами. Нужно понимать, что в обозримом будущем Россия останется важным экспортером сырья для Запада, но она должна стать независимой от Запада в освоении и развитии собственного внутреннего рынка. Нужна своя магистраль, не перпендикулярная, а более или менее параллельная западной. Нужно развиваться на собственной основе, но принимая во внимание наличие вокруг нас окружающего мира.