Чтение онлайн

Много вранья и подтасовок у Центрального телевидения в освещении пикета у Останкино. Не было никакого экстремизма, вот только националисты против евреев орали, правда, толпа в основном тоже поддерживала. Но с трибуны таких выступлений не было. Конечно, и в правительстве, и в Останкино засилье евреев. На «осаду» вышло 30–50 тыс. чел. Были мелкие провокации, организованные самими демофашистами, но их быстро устранили дружинники из «Трудовой Москвы». Милиция была нейтральна, с каменными физиономиями, из других городов (1,5 тыс. чел.), так как московская милиция в основном поддерживает Движение. Люди пришли туда с единственным оружием – красными и историческими знаменами, лужеными глотками от возмущения да с горящими сердцами от нетерпимости к душителям трудового народа.

Это была крохотная территория Советского Союза, над которой развевались флаги всех наших республик. Были представители из Украины и Приднестровья. В половине первого ночи площадь ликовала – договорились провести переговоры о предоставлении оппозиции 1 часа телеэфира в день. Но сегодня уже 17 июня, а перемен нет. В прессе вновь пошли в ход измышления об оппозиции как о «красно-коричневых». Это неправда, там обеспечивалась высокая дисциплина. Работала отличная дружина. Вчера и у нас в Рязани мы проводили митинг (около 5 тыс. чел.). Будем пикетировать Рязанское телевидение, чтобы выделили прямой эфир «Трудовой Рязани».

Как остановить эту чуму? Как будто все околдованы, сколько еще можно терпеть. Люди запуганы. В ряде городов прошли собрания с участием стачкомов, профсоюзов и директоров. Есть надежда на объединение усилий. Тогда рабочие перестанут бояться репрессий. Но когда это произойдет?..» (письмо брата Володи).

«На работе (НИИ, оптико-механическое производство) – ежедневная борьба за существование, поиск заказов, снабженческие усилия… Сын закончил очередной курс. Весь в своей семье. Оценка событий – диаметрально противоположная моей. Верит в рынок, хотя вряд ли понимает свое место в нем. Сильно влияние студенческих приятелей-бизнесменов. Родной он, но не товарищ. Ласковый, предупредительный, но молится не моему Богу» (письмо от брата Саши).

«Я уже писал об Останкино. Но тогда это был, скорее, праздник солидарности оппозиции. А вот в ночь с 21 на 22 июня уже были баррикады. Было, скорее, страшно, чем радостно, от объединения, хотя нас было не менее 50 тысяч. Мне пришлось пройти от ВДНХ до Рижского вокзала, где мы были окружены ОМОНом, и была маленькая «мясорубка». Блокирована была и ст. метро «Рижская». 4 часа просидели на асфальте в знак протеста. Депутаты: Бабурин. Саенко, Слободкин требовали у Руцкого (генерал форосского происхождения) снятия блокады. В 11 часов открыли станцию, и все устремились к Моссовету, к памятнику Долгорукому. К 12 часам ночи и туда приехал ОМОН. В тот момент, когда все сели на асфальт, они внезапно напали. Это было ужасно. Били. Им мало было ударить по голове, они били лежащих ногами. Тех, кто не двигался после побоев, они забирали с собой. Видимо, таким образом и исчезли шесть жертв еще у Останкино. Я оказался с краю, когда произошло нападение, и бежал от побоища. ОМОН гнал нас до памятника Пушкину. Много в ту ночь побили людей. Утром, в 4–5 часов и позже, я видел много окровавленных людей.

На Манежной площади 22 июня проходил поначалу официальный митинг с панихидой. Когда узнали о кровавом «рассвете» и блокаде на Рижском, люди подняли знамя Победы, и митинг пошел в другом русле. Часть людей пошла к Моссовету требовать нашего освобождения. Но и их разогнал ОМОН» (брат Володя).

Письмо от товарища из Солнцева.

«Собирался написать письмо, но чаще откладывал, чем начинал. В современной ситуации, когда почти пет положительных впечатлений от окружающей общественной жизни, подрывается и интерес к рассуждениям. Какой смысл сообщать о том, как и где доставал еду или одежду, мыло или масло? А ведь почти все свели к быту в плохом смысле этого понятия. Если бы мы не были солидарны в отношении происходящего, то и писать, в порядке дискуссий, необходимо было бы чаще…»

Июль. Худенькая старушка мнется у прилавка в тесном магазине. Приходят и уходят покупатели, а она стоит. В руках у нее мелочь. Ждет, когда позволят ей купить битые яйца. На целые – денег нет.

Июль. С нетерпением жду увольнения из армии. Этот процесс продолжается уже 8-й месяц, за это время можно было бы выносить ребенка…

Факультет живет своей жизнью, я стараюсь не бывать там. В сущности, форма сохраняется, а содержание умерло. Это взвешенное состояние непривычно и может добром не кончиться. Скорее бы трезвая определенность. Главное, что этот обычный акт увольнения не сопровождается обычными чувствами, которые должен был бы испытывать офицер, отдавший 42 года из 59 службе в армии. В чем же причина? Создается новая структура, обслуживающая новую власть. Она не имеет отношения к народу, здесь другие интересы, другие источники финансирования, другой кадровый подход. Конечно, сейчас эта структура еще «на развороте» и переживет еще немало зигзагов. Ей нужно избавиться от советских традиций, символики, стряхнуть на поворотах консервативное советское «старье», которое этой власти не верит. Но это неизбежно. Вот почему я без печали, тихо схожу с подножки этого дребезжащего «трамвая» – он далее не идет в мою сторону. Я рад только одному: что я 42 года прослужил в Советской Армии и успеваю уволиться как советский офицер. Армии Ельцина я бы не присягнул. Вот почему я жду момента увольнения.

Очевидно, что в складывающейся ситуации о служении вряд ли может идти речь. О службе – да, о том, чтобы зарабатывать на жизнь, – да. Служение возможно, но только ради больного человека. Слава богу, что врачи именно в этой роли. В ней надо совершенствоваться. Здесь есть условие единства души и реальных целей и нет условия для раздвоения личности, что было бы очень тяжко. Работать в госпитале (чистая практика) – честнее, чем рваться (без достаточных оснований) на преподавательскую работу, в большей мере несущую задачу обслуживания новой элиты и ее интересов. Это и есть особый период в моей жизни. Он у всех – особый сейчас.

Сентябрь. Из письма моего друга Ю.А.Филимонова (Москва, Солнцево):

«Умерла мама. Заняты последними процедурами. Хамство в этой среде бесконечное. Изменение цен на энергоносители сразу же взбодрило ритуальную службу. Например, транспортировка тела в «хороший» морг – 2000 р., и еще 200 р. в лапу исполнителям. Дальше – еще и еще! Позорное отношение к людям, настоящее издевательство над живыми и глумление над мертвыми.

Вырезку из «Правды» получил. Очень много слов и мало дела у всех теперешних активистов. По-моему, любые движения бесполезны. Возникнет что-то новое, мощное, возмущенное. Тогда полетят ко всем чертям и левые, и правые. История повторится, как и должно быть, в соответствии с диалектикой».

Сентябрь, 26-е. Пришел приказ об увольнении – наконец-то! Провожал меня факультет очень тепло. На проводах я оказал, что год, прошедший после разгона партии и моего выступления на последнем партийном собрании, только подтвердил правильность высказанного тогда прогноза. Теперь – на гражданке – я заведую вновь образованной кафедрой внутренних болезней интернатуры мединститута. Как-то сложится жизнь дальше?

Сентябрь. Пишет сестра из Ленинграда. «Кругом одна торговля водкой, спичками, сигаретами, игрушками, цветами, пирожками… Везде: на Невском, в метро, где хочешь. Производство встало. Горько за все и стыдно глядеть на город. А самое главное – что увидят внуки? Нет красивого Невского, парков. Фильмы: один ужас и пошлость».

Октябрь. Поездка в Москву. В купе напротив – девушка лет 25. Майя. Миниатюрная «Маечка». Уезжает в Лос-Анджелес, насовсем. С брезгливостью говорит она о Саратове, о простых людях, как о быдле. «Я работала среди них: и на почте, и в магазине, и машинисткой. Я знаю – это не люди, не граждане, обыватели, все на одно лицо. Русские скоты. Здесь невозможно чувствовать себя человеком. Там меня никто не ждет, но я думаю – хуже не будет». «А Родина? Кто ее вылечит?» – спрашиваю я. «Это меня уже не касается…». Когда же она так окаменела и заледенела? Как Кей в сказке Андерсена. Истерия. Бегство от отчаяния.

Октябрь. По родственным каналам пришло известие, что в сентябре из окна девятиэтажки выбросился и погиб двоюродный брат – отличный парень, светлый человек, инженер. Попал под сокращение в своем «Гидромете», полгода торговал спичками, терпел оскорбления жены за то, что перестал кормить семью, растерялся – не смог найти себя в этом новом волчьем окружении и в отчаянии покончил с собой. Таких – тысячи.

Ноябрь. Москва. Фронт национального спасения (ФНС) действует. Возглавляет его бородатый Константинов. Листовки на вокзале. В углу листовки изображение Родины-матери. Вот ее текст: «ФНС призывает тебя, соотечественник, на предсъездовский МИТИНГ в воскресенье 29 ноября на Манежной площади. Сколько можно терпеть? Сегодня: хлеб 25 рублей и картошка 30; бандитизм и коррупция, обнаглевшие спекулянты и компрадоры; завтра: безработица и нищета, голод и разруха, гражданская война. НЕТ – грабежу и предательству, ДА – порядку и справедливости. Поддержим депутатов-патриотов».