Перерождение
Шрифт:
– Но, мадемуазель, мы не военные и не полицейские… нас не готовили к этому…
– Так сидите тихо, мать вашу! – рявкнула Вероника. – У меня вообще отец умер! Кто кого утешать должен?!
От вспышки гнева головная боль накатила с новой силой. Вероника приняла ещё одну таблетку обезболивающего, запила её водой из бутылки и прикрыла глаза. Она уже не помнила, когда кричала на кого-то. Кажется, на корпоративе, когда активисты «левых» забрызгали её платье светящейся краской. Сейчас казалось, что это случилось очень давно, хотя не прошло и года. Где эти идиоты сейчас?.. Теперь Веронике было их жаль.
Возможно, ей не стоило срываться, но до чего докатился мир?! Только здесь, в одном этом боксе, четверо мужиков, из которых минимум трое могли бы встать на борьбу с исламистами! Но они этого не делают, они всё ещё пытаются жить по-прежнему – ждать, когда кто-то их спасёт, а пока можно всех поносить и всем жаловаться! Вероника вспомнила рассказы про своего прадедушку. Двадцатилетним добровольцем он попал на Великую Отечественную войну и в одном из первых боёв угодил в окружение. Получил сквозное ранение в живот и был взят в плен. По каким-то причинам немцы решили не добивать его, а притащили в лагерный госпиталь и бросили на носилках. Думали, что и так умрёт. Но прадед выжил, выздоровел, а потом сбежал из лагеря и присоединился к белорусскому сопротивлению. Когда Красная Армия освобождала Белоруссию, прадед снова вернулся в строй и встретил конец войны под Кенигсбергом. А в семье, которая его укрывала, он встретил прабабушку Вероники и после войны приехал за ней.
Раньше, когда Вероника слышала рассуждения о том, что современные люди измельчали, она считала это трёпом и занудством. А сейчас ей очень хотелось, чтобы люди были хотя бы вполовину такими же сильными и стойкими, как сто лет назад.
Но видимо, толика сил и везения ей от предков досталась. В первый раз Вероника поняла это через неделю после своего вулканического извержения. Началось всё с нового скандала. В одном из соседних боксов жила большая семья цыган, которых подозревали в воровстве вещей у других беженцев. Цыгане все обвинения отрицали с такими порывами возмущения, что даже ювелир с хореографом казались на их фоне образцами английской сдержанности. На сей раз дело вообще дошло до драки с участием десятка человек, кто-то уже начал размахивать ножом. Прибежавшие охранники принялись разнимать дерущихся, один из цыган получил разряд из электрошокера, и его семья заголосила, что их убивают. Подоспела полиция. Когда драчунов уняли, один из полицейских в сопровождении охранника – араба пошёл по соседним боксам опрашивать свидетелей.
В их боксе в тот момент были только Вероника и Симон. Пители повели дочку к врачу на осмотр, опасаясь дизентерии: с утра у девочки внезапно поднялась температура, а днём началась рвота. Флеро вышел, чтобы поговорить с кем-то по коммуникатору, Донни с Лизой тоже куда-то умотали. После отповеди Вероники ювелир вёл себя тихо и как будто даже не обращал на неё внимания. Но когда охранник вошёл, он внезапно вскочил с койки, бросился на араба и несколько раз ударил его ножом в шею. Это был обыкновенный швейцарский нож, но Симону удалось проткнуть сонную артерию. Полицейский оглушил ювелира выстрелом из шокового излучателя, бросился помогать охраннику, но тщетно. Когда тело уносили, вход в бокс был залит кровью.
Случившееся здорово напугало всех, но только Вероника поняла, насколько близка была к смерти. Симон запросто мог броситься на неё, и она, скорее всего, не отбилась бы.
Был ли причиной тому нервный срыв или синдром ярости, так и осталось загадкой. Симона передали полиции, после чего он навсегда исчез из лагеря. Полицейские пытались узнать от Вероники побольше про ювелира, но ей нечего было рассказывать. Когда дознаватель уходил, она вдруг подумала, что полиция может узнать от соседей о недавней перепалке. Как бы её тогда не приплели к делу. Скажут, что это она спровоцировала нападение на арабского охранника, и что тогда?
Но больше полиция к ним не совалась, потому что в лагере всё-таки вспыхнула дизентерия. Через неделю болели уже все обитатели их бокса. Вера даже до туалета не могла доковылять, потому что у неё обострились последствия черепно-мозговых травм. Ноги не слушались, голова раскалывалась, перед глазами плыло, были даже какие-то галлюцинации. Её перевели в госпиталь, но там оказалось, что шигеллы приобрели устойчивость к антибиотикам. Ситуация улучшилась только с приёмом раствора, содержащего бактериофаги. Вероника запомнила режущие боли в животе, иссохшую, как у прачки, кожу на ладонях, запах пота, дезинфекции, мочи, и, конечно, испражнений. Омерзительный запах, въедающийся в постельное бельё, в одежду, в волосы, в кожу…
Она ещё дёшево отделалась. У Пителей умерла жена. Дизентерия дала осложнение на сердце.
Через несколько дней после выписки Вероники из госпиталя в Ниццу прибыл белорусский борт с гуманитарным грузом и какими-то специалистами. Назад он забирал тех белорусов, которые по тем или иным причинам ещё находились во Франции. Стараниями Ольги Вероника тоже была в списке эвакуируемых. Её переодели в новую одежду и усадили в автобус, следующий в аэропорт.
Ехали в колонне, сопровождаемой бронемашинами. На перекрёстках виднелись боевые роботы. У въезда в аэропорт уже был оборудован блокпост, рядом стояла БМП. Автобус тщательно досмотрели. Повсюду стояли солдаты в полном боевом снаряжении с закрытыми масками лицами – исламисты не гнушались расправляться с семьями тех, кто сопротивлялся им. Звучали скупые фразы на французском, а пару раз Вероника различала и слова на русском. В своё время благодаря усилиям Лопатина, мерзлинского министра обороны, многие бойцы армейского спецназа и ВДВ оказались на улице. Кто-то подался на гражданку, кто-то завербовался в ЧВК, а кто-то пошёл во французский Иностранный Легион. Таких легионеров направляли нести службу куда-нибудь в Африку, в Азию, в Южную Америку. А теперь им приходилось возвращаться в Старый Свет и спасать французов от «новых европейцев». Где-то вдалеке, за городом, слышались разрывы и виднелись клубы дыма. Вот во что превратилась жемчужина Французской Ривьеры, в которую Вероника так давно мечтала попасть.
В аэропорту Минска её уже встречали Ольга с мужем. Вероника смутно помнила, как ковыляла к ним на костылях, как обнималась с сестрой, как садилась в машину. Она не верила, что всё кончилось. Казалось, она сейчас снова проснётся в госпитале или в своём боксе.
Но даже дома у сестры ничего ещё не кончилось. От спортивной и жизнерадостной девушки, любительницы волейбола и хореографии, остались кожа, кости и ввалившиеся глаза. Из-за осколка, перелома и последовавшего воспаления Вероника начала прихрамывать, хотя костыли всё же удалось заменить на трость. Её продолжали терзать головные боли, начались резкие перемены настроения. Иногда она чувствовала себя на удивление спокойно, а иногда вдруг срывалась на крик или слёзы. Ночью её мучили кошмары: взрывы, Симон, бегающий за ней с ножом по залитому кровью госпиталю, рушащийся на голову потолок. Хуже всего было проснуться от такого кошмара и увидеть перед глазами темноту. Под Новый Год Вероника никак не могла понять, как такое может быть: дети и взрослые играют в снежки, наряжают ёлки, гуляют, а в это время не так уж и далеко таких же точно людей, детей взрывают, жгут, режут, угоняют в рабство? Она часто вспоминала отца, лондонскую соседку Люси, которую изнасиловали и наверняка растерзали исламисты, миссис Мунро, начальницу на работе, которая всегда хорошо к ней относилась, бывшего парня Томми Эндрюса, устроившегося в какую-то ЧВК, приятелей по Лондону, бедолаг Пителей, Донни с Лизой, даже этого истерика Флеро.
C Риной же всё оказалось и проще, и сложнее. Они не общались с того дня, как Рина вылетела из Ниццы домой. Пока Вероника приходила в себя после контузии и обвала, пока была в лагере беженцев, пока болела дизентерией, она вообще не заходила в соцсети. Уже в Белоруссии, немного придя в себя, она вспомнила про Рину и решила заглянуть к ней на страницу. Выяснилось, что Рина жива – здорова, снова стала блондинкой и продолжает ветеринарную практику. У неё на странице появился пост про взрыв в Ницце, про то, как она помогала там раненым, про то, как у неё на руках умер какой-то мальчик. Вероника с трудом смогла дочитать его до конца – эти строки словно возвращали её обратно в тот ад, из которого она едва вырвалась.
А ещё Рина стала ультраправой. Она начала делиться постами канадских националистов и французского Белого ополчения. А ещё в комментариях к одному из последних постов на ветеринарную тему кто-то ехидно напоминал Рине про удалённый репост от немецких «штурмовых отрядов» и даже прилагал скриншот. Удивительно, насколько быстро это движение возродилось в некогда толерантной Германии. А может быть, оно существовало давно, просто раньше не раскрывало себя. Но теперь они уже не таились. Вероника заглянула на страницу «штурмовиков» и увидела, что на некоторых постах бойцы в масках разворачивали флаги со свастикой, а некоторые носили даже символику СС.
Друзья Рины реагировали на такие «военно-политические» посты по-разному. Кто-то её поддерживал, кто-то порицал, кто-то пытался усидеть на двух стульях и занял примирительную позицию: мол, мы понимаем, как тебе пришлось тяжело, но ты должна успокоить свои эмоции. На критику или замечания такого рода Рина отвечала неожиданно жёстко, совсем не так, как могла бы ответить подруга, с которой они отправились в то злополучное путешествие. Отзывчивая и уважающая чужое мнение Рыжик превратилась чуть ли не в нацистскую надзирательницу. И хотя в последних комментариях Рина признавала, что была не права, поддерживая неонацистов, неприятный осадок всё равно остался.