Чтение онлайн

Теперь я понимаю, что эти письма были его обращением к миру вообще, они давали ему возможность выразить свой гнев и горечь на то, как обращалась с ним жизнь.

Нам не удалось привезти мою семью в Америку. В 1939 году они уехали в Австралию. Это был бы хороший выбор, если бы только мой отец мог принять то, что посылал ему Господь, — загородный дом, удаленный от мировых катаклизмов, работа по специальности, приносившая хороший доход, любящая жена и младшая дочь-красавица. Увы, кажется, он хотел героических направлений в жизни. Он добился больших успехов в лечении астмы, но хотел быть за это вознагражденным общественным признанием, может даже Нобелевской премией. Ему было 63 года, когда в Австралии ему сказали, что для членства в Австралийском Королевском медицинском обществе ему нужен австралийский медицинский диплом. Он пошел учиться в мединститут и получил свой второй диплом, когда ему уже было за 70. Никогда не считая себя иммигрантом, он говорил по-английски с большой уверенностью и с абсолютным пренебрежением к грамматике.

Он мог быть хитрым и убедительным, когда это было нужно, но с удовольствием вступал в конфронтации. Я встречала многих людей, которые восхищались моим отцом, но все они говорили, что невозможно было долго оставаться его другом. Он от всех требовал слепого подчинения и полной к себе лояльности.

Пытаясь добиться признания своего метода лечения астмы в Новом Южном Уэльсе, отец организовывал кампании в прессе и демонстрации матерей. Государственная медицинская комиссия в конце концов сдалась, и отцу выделили один из кабинетов в больнице Уоллонгонг для использования его в качестве экспериментальной клиники. Но он возмущался, что другим врачам не было дано указание пользоваться его методом, — правда, они могли выбрать этот метод и добровольно. Отсутствие у отца смирения неприятно поражало даже тех, кто признавал его несомненный врачебный талант, и постепенно он потерял ту поддержку, которой пользовался в своем кругу раньше.

Я ничего не знала об этом, когда жила в Манхэттен-Бич со своим первым мужем. Я только знала, что люблю своих родителей, и хотела, чтобы они были рядом. Эйб удивлялся, приходя домой и находя меня в слезах над их письмами. Почему я никак не привыкаю к новой жизни? Почему я не так же счастлива, как он?

Сейчас я понимаю, что я чувствовала себя несчастливой не только из-за тоски по дому, но и из-за социальной дезориентации. Моя «американизация » происходила сразу на всех уровнях моего существования; я разом потеряла не только семью и привычное окружение, но и свою этническую, культурную и классовую принадлежность.

Родители учили меня делить окружающих на людей «нашего круга» и других, и это понятие сохранилось у меня с детства, несмотря на раннюю приверженность громогласным советским идеалам бесклассового общества. Теперь же я оказалась среди «других», на самой низкой ступени общества, иммигранткой, невежественной незнайкой, которую нужно было всему учить, как ребенка. Классовые различия в европейском смысле слова в демократической Америке якобы не существовали, но было что-то в американской атмосфере, что заставляло меня испытывать дискомфорт.

Во-первых, мне казалось, что тот район Бруклина, в котором мы жили, был одной большой еврейской деревней, а я не была еврейкой. Я не была частью этой оживленной общины с ее особыми родовыми традициями. Я боялась, что семья моя была права, что Эйб и я действительно принадлежали к разным мирам. Я не ощущала этого раньше, потому что в Китае мы все принадлежали к одному многонациональному колониальному миру, хотя и с различиями между отдельными группами. Эйб был таким же американцем, как все знакомые мне другие американцы. А здесь он был американским евреем, и оказалось, что это имеет значение.

Я знакомилась с людьми, и они мне говорили: «Ах, ты из России! Моя мама тоже из России. Ты говоришь на идиш?»

«Нет, — отвечала я, — я не еврейка ». И на меня смотрели так, будто я была инопланетянкой.

«Попробуй русский кекс», — предлагал кто-нибудь, протягивая мне кусок сухого, начиненного орехами и цукатами кекса, о котором никто из известных мне русских никогда и не слышал.

Зато моя непринадлежность к еврейству оказалась очень удобной для молодой семьи ортодоксальных евреев, живших в одном с нами доме. Моей обязанностью стало выключать свет в их комнатах в пятницу вечером, когда они возвращались домой с работы после захода солнца. «Мы так рады, что ты живешь в этом доме, — говорили они мне. — В этом районе почти невозможно отыскать гоя».

По американским фильмам 1930-х годов я представляла себе американцев совсем другими. Конечно, было наивно с моей стороны думать, что я буду встречать на улицах Бруклина высоких и красивых Гари Куперов, но я все равно была разочарована.

Вытащила меня из этой подавленности и растерянности моя харбинская подруга Елена Зарудная. Она жила тогда в Кембридже, в штате Массачусетс, и заканчивала Радклиф-колледж. Чарльз Крейн сначала помог двум старшим детям Зарудным, Муле и Сергею, приехать в США, чтобы продолжать образование, а после смерти их отца в 1934 году помог всей семье обосноваться в Кембридже и там учиться.

Через несколько недель после моего приезда в Бруклин Елена позвонила и пригласила меня пожить у них. Я не могла ехать в Бостон одна, и жертвенная Елена приехала на автобусе в Нью-Йорк, объяснила все Эйбу и отвела меня за руку на автобусную остановку.

Оказавшись опять среди старых друзей, за чашкой чая с настоящим русским пирогом на кухне в Кембридже, совсем как когда-то в Харбине, я почувствовала себя спокойной и счастливой: я была «дома», среди «своих». Все было как раньше: Елена была страстно влюблена, Таня играла в теннис, хорошенькая Зоя всех поддразнивала, а младшая Катя, теперь в последних классах школы, по-прежнему чувствовала себя брошенной. Мы рассказывали друг другу о нашей жизни после Харбина. Иногда у меня спрашивали совета, как у замужней женщины!

Елена познакомила меня с русской эмигрантской общиной в Кембридже. Семьи профессоров Михаила Карповича и Леонтьева и русские жены американских ученых, Алла Эмерсон и Татьяна Мозли, приняли меня как потерянную и наконец-то нашедшуюся родственницу, бедную сиротку, нуждающуюся в любви и поддержке. Про себя они, вероятно, думали, что я вышла замуж не за того человека, но предлагали мне способы справиться с моей теперешней ситуацией. Брак, говорили они в один голос, никогда не может удовлетворить всем запросам современной американской женщины.

«Ты должна что-то сделать со своей жизнью, — говорила Алла. — Ты должна быть независимой. Я не знаю, что можно делать здесь с харбинским дипломом. Может, тебе следует пойти опять учиться. Но что-то делать надо. Не жди, чтобы кто-то другой решил за тебя, какой должна быть твоя жизнь. Вот, прочти эти книги, из них ты узнаешь, что такое Америка». Она сняла с полки «Автобиографию Линкольна Стеффенса», «Вермонтские зимы» и еще несколько томиков.

«А еще, — сказала Таня Мозли, — ты должна постараться, тобы тебя окружало как можно больше интересных людей. Я тебе дам несколько адресов в Нью-Йорке».

Таня только что развелась с Филиппом Мозли. Она говорила, что не могла выносить его целеустремленную, детально организованную жизнь, ее бесила та тщательность, с какой он планировал свою будущую академическую карьеру. Впоследствии он действительно достиг всех степеней, точно по плану.

Потом энергичная Елена созвала совет своих кембриджских американских друзей, интеллектуалов, широкие интересы которых явно имели «гарвардский» политический налет. Некоторые уже были частью академического мира, другие стояли на пороге многообещающей карьеры в других сферах, некоторые еще не определили, чем хотят заниматься. Елена в конце концов вышла замуж за одного из этих людей, Гарри Левина, известного литературного критика, и сама стала частью гарвардского мира. Все они были ко мне очень добры и делали скидку на мое незнание их мира. Я ничего не знала о журнале «Партизан Ревью» и даже до сих пор не видела литературного приложения к газете «Нью-Йорк Тайме» [ 15 ] . Их удивляло мое критическое отношение к Советскому Союзу, но мои суждения они всерьез не принимали.