Чтение онлайн

Когда я ввела Эйба в свою «колумбийскую» компанию, он горячо принял их радикальные теории, я же хранила верность «британскому империализму» и президенту Рузвельту, хотя старалась держать свое мнение при себе. Я боялась встретить отпор со стороны своих новых друзей и знала, что я не могу еще спорить с ними на равных по политическим вопросам.

Миссис Биховски при поддержке всей семьи открыла в 1939 году магазин на Флатбуш-авеню, в самом центре Бруклина. «Бейтс-шоп» продавал восточные товары, в основном импортируемые из Китая. Она оказалась хорошей продавщицей, дружелюбной, энергичной, прекрасно знающей свой товар. Магазин начал процветать. Эйба это удивило. В самом начале он объяснил своей матери, к немалому ее возмущению, что у нее нет никаких шансов преуспеть, потому что, согласно Карлу Марксу, малые предприятия в капиталистическом обществе обречены на исчезновение.

Очень скоро миссис Биховски понадобилось нанять еще одну продавщицу, и она обратилась ко мне. Я работала неполный рабочий день в институте и согласилась приходить каждый день на несколько часов. Эйб не был от этого в восторге, но для меня все сложилось прекрасно. Клиенты принадлежали в основном к зажиточному среднему классу, это были искушенные покупательницы, которым ничего конкретного не было нужно, но которые всегда и везде выискивали всякие необычные предметы. Иногда забегала какая-нибудь конторская служащая, чтобы найти подарок жене начальника или кому-нибудь на свадьбу, и поддавалась искушению купить что-нибудь и себе.

«Бейтс-шоп» предлагал хороший выбор вышитых скатертей, постельного белья, салфеток, ковровых дорожек и других текстильных изделий. Был там и широкий ассортимент фигурок из дерева или слоновой кости ручной работы, фарфора и шелковых гобеленов. Цены были доступные. За дешевыми покупками люди ездили в Чайнатаун, китайский район, но наши покупательницы, дамы с Флатбуш-авеню, не любили приключений. И им нравились мы, потому что мы были необычными продавщицами. Мы действительно гордились нашим товаром и готовы были разделить свое восхищение им с любым, кто входил в магазин. Миссис Биховски лучше меня умела продавать, но я умела лучше ее поддержать беседу, и вместе нам было весело. Мне было поручено украшать витрину, и я с удовольствием расставляла и развешивала прелестные китайские вещицы в большом окне, выходящем на улицу. Наше оформление заслужило похвалу покупателей, что мне весьма льстило. Биховски была довольна, и ее семья, в том числе и сестра Эйба Эдит, вернувшаяся наконец из Китая, радовалась ее успеху.

Работа в магазине познакомила меня с еще одним слоем американского общества. Наши покупательницы, жены бруклинских предпринимателей, юристов и врачей, были американками во втором или третьем поколении. Казалось, что они вышли из иммигрантского «тигеля» окончательно «отлитыми», образцовыми американками. Они подбирали одежду так, чтобы цвета «правильно» подходили друг к другу, а современная мода определяла их прически и цвет лака для ногтей. Это придавало им уверенности в себе. Журналы, которые они читали, обещали, что «правильный» внешний вид даст понять всему миру, что в их жизни все хорошо, что они довольны и счастливы. Но были ли они счастливы? Иногда после наших бесед они говорили с легкой завистью: «Какая у вас была интересная жизнь! А со мной никогда ничего интересного не происходит». Откуда эта зависть? У них было все, о чем только можно было мечтать: хорошо устроенная, модная американская жизнь. В 1960-х годах я часто думала, что, возможно, именно эта, доставшаяся в наследство тоскливая неудовлетворенность выгоняла их бунтующих сыновей и дочерей из благополучных домов на улицы. Я размышляла о том, не удивляются ли мои флатбушские дамы 1940-х годов тому, что все «правильное» показалось их детям таким «неправильным» двадцать лет спустя.

Этот первый год в Бруклине, если оставить в стороне мои трудности с проспособлением к новой жизни, мы с Эйбом были большую часть времени счастливы. Мы посещали лекции, встречались с друзьями в свободные дни, часто ходили гулять по пляжу и катались на роликах по гладко заасфальтированным улицам Манхэттен-Бич. Ролики купить придумал Эйб; позволить себе ходить на каток мы не могли, а так прекрасно проводили время на свежем воздухе, не заботясь о том, что думают прохожие о двух взрослых людях на роликах — в то время по улицам на роликах катались только дети.

Я продолжала ездить в Манхэттен несколько раз в неделю на работу в институте. Иногда я ходила обедать со своими друзьями из Колумбийского университета, иногда оставалась в Манхэттене до вечера, если Эйб доставал нам билеты в театр. Я постепенно переставала бояться этого города, он даже начинал мне нравиться своими безликими каменными каньонами. Я привыкла к толпам на улице, потоку машин и шуму. Проходя через Рокфеллер-Центр, рассматривая витрины на Пятой авеню, ища выгодные покупки в универмаге Мэйсис, я превращалась в нью-йоркского жителя.

Мы ходили в театр так часто, как нам позволяли 7,50 доллара, откладываемые мною на развлечения. Сидели мы обычно на втором ярусе балкона, но это не мешало нам получать удовольствие от игры Хелен Хейс, Фредерика Мар-ча, Реймонд Масси, Ив Ле Гальен; они были в то время на вершине артистической карьеры. Наш бюджет не позволял нам часто ходить на концерты, зато мы видели спектакли дягилевского балета с молодой Александрой Даниловой, Татьяной Рябушинской и Мясиным в их замечательном классическом и экспериментальном репертуаре постановок Тюдора, Агнес Демиль и Баланчина. Мы были на первых представлениях только что созданного Американского театра балета [ 17 ] , совместного американо-британского начинания, заложившего основы истинно американской балетной традиции. Никогда не забуду, как я впервые увидела саму Марту Грэхем в образе женщины из первых переселенцев, направляющихся на Запад к новым границам новой страны. Я сидела, затаив дыхание, смотря, как тела танцоров со свободно изливающейся силой и выразительностью образовывали необычные и неожиданные узоры. Какое поразительное зрелище!

Пришло лето, и Елена Зарудная пригласила меня съездить с ней в Вермонт. Я сама добралась до Кембриджа, и поездка на автобусе мне даже понравилась. Елена собиралась навестить профессора Карповича и его семью в их вермонтском летнем доме. Мы умудрились опоздать на вермонтский автобус, и Елена предложила ехать автостопом. Она объяснила, что это распространенный американский обычай — останавливать проезжающие автомобили и просить подвезти. «Все радклифские студентки так путешествуют!» — уверяла она.

Действительно, почти сразу машина с двумя мужчинами остановилась и подобрала нас, мужчины сказали, что они едут как раз туда, куда нам нужно. Я села на заднее сиденье и очень удивилась, когда один из них пересел ко мне. Елену усадили на переднее сиденье рядом с водителем, и мы поехали. Мой неожиданный сосед почти немедленно стал ко мне приставать. Не знаю, что делали «радклифские студентки» в подобных ситуациях, но я закричала: «Остановите машину! Елена, скажи ему, чтобы он остановил машину! Я выхожу!» Елена попыталась уговорить мужчину оставить меня в покое, но я продолжала кричать: «Остановите машину! Выпустите меня!»

Когда они наконец высадили нас на заправочной станции, я набросилась на Елену. Я ужасно на нее рассердилась. Она призналась, что сама никогда раньше не ездила автостопом, хотя была уверена, что среди ее друзей это было принято. «Прекрасно! Некоторые американские обычаи оставляют желать лучшего! — съязвила я. — Теперь мы просто сядем на следующий автобус».

Дом Карповичей в Зеленых горах напомнил мне типичную русскую дачу — большое, состоящее из многих комнат, жилище с верандой, старомодной кухней, беспорядочное и суматошное. По дому носились дети, взрослые пили чаи и вели оживленные беседы.

Елену и меня разместили в отдельном маленьком домике, перестроенном из сарайчика для хранения садовых принадлежностей — без водопровода и других удобств, — но там было чудесно. Это так походило на наши каникулы в Западных холмах в Китае! Я не могла желать ничего лучшего. Мы собирали ягоды, грибы или просто гуляли и разговаривали. В один из субботних вечеров мы отправились смотреть традиционную деревенскую кадриль. Какое зрелище! Семьи фермеров, надевшие самые лучшие наряды, музыканты (скрипки и банджо) и длинный стол с сидром и фруктовым пуншем. Такая патриархальность, такая прочная в себе уверенность, такое дружелюбие по отношению ко всем незнакомцам, заходящим посмотреть на их праздник! Старики танцевали вместе со своими внуками. Они лучше знали фигуры кадрили, которые выкрикивал ведущий, и демонстрировали свое умение.