Чтение онлайн

В это время, после Великой депрессии, многие кембриджские интеллектуалы были убеждены, что Карл Маркс был прав: экономический крах капитализма неизбежен и долг всех мыслящих людей — поддерживать «прогрессивные» режимы, такие как революционный Советский Союз. Мировой политический климат — рост нацизма в Германии, Гражданская война в Испании, британская политика умиротворения Германии и подозреваемые тайные «империалистические» планы направить вновь вооруженную Германию на восток для уничтожения Советского Союза — соответствовал умонастроениям в британском Кембридже того времени. Интеллектуальные лидеры многих университетов были идеалистически настроенные молодые люди, пытавшиеся установить новый общественный порядок, очищенный от всех зол существующей системы. Знаменитая советская шпионская сеть в Кембриджском университете в Англии вербовала своих членов из числа представителей британского высшего общества. Филби, Бёрджес и Маклин, как мы теперь знаем, появились именно в это время.

Я этого тогда не понимала, но была очень впечатлена утонченностью, эрудицией и убедительным красноречием этих людей; я не смела вслух усомниться в их идеях пли мотивах.

На одной из таких встреч было принято общее решение: больше всего мне подходит карьера в... социальной сфере обслуживания! Присутствующие изучили мой харбинский диплом, весьма внушительный документ на русском и китайском языках, но, по их мнению, после перевода на английский, не дающий мне возможности сделать какую-нибудь полезную карьеру.

Я могла по крайней мере, говорили они, использовать свое знание русского языка. В Нью-Йорке было много русских эмигрантов, нуждавшихся в разных социальных услугах. До этого я никогда не слышала о социальной работе, но с энтузиазмом отнеслась к их предложениям и готова была приступить к работе немедленно.

Но они объяснили, что сначала я должна два или три года учиться в специальном институте и только потом смогу начать работать. Пока же я решила стать хорошей американкой. Я дала себе слово найти интересную работу и стать частью уже не Бруклина, а более широкого американского интеллектуального сообщества. Это краткое пребывание в Бостоне изменило мою жизнь.

Я твердо решила что-то из себя сделать. Эйбу понравилась новая «я>>.

Я узнала, что Бруклинский колледж предлагает большой выбор почти бесплатных курсов по программе образования для взрослых, которая была одним из проектов «Нового курса» правительства Рузвельта и предоставляла работу безработным преподавателям, писателям и артистам. Такие же программы существовали для плотников и каменщиков, дорожных строителей и инженеров. Эти усилия помогли в конце концов вытянуть страну из Великой депрессии. Новый курс позволил также многим разочарованным интеллектуалам внести свой полезный вклад в возрождение американского общества.

Эйб и я записались на несколько вечерних курсов. Он выбрал класс по экономике, а я записалась на английское сочинение, вместе мы слушали курс современной американской литературы. Там мы встретились с самыми разными людьми. Большинство более молодых студентов принадлежали к семьям среднего класса, чей мир пошатнулся от экономического кризиса 1930-х годов. Они изо всех сил старались получить какое-нибудь образование и устроиться в жизни. Многим было немного за двадцать, как и нам, они скучали на тех работах, которые смогли найти, и искали возможность заняться интеллектуальным трудом. Большинство из них были американцами в первом или втором поколении, их родители приехали из Восточной Европы, России, Италии, Германии или Ирландии, но сами они не сохраняли связей со странами своих предков, они все были «просто американцами».

И здесь я внезапно поняла, что наконец попала в настоящую Америку, страну иммигрантов. Брошенные вместе в один тигель, или, как говорят сегодня, в одно рагу, мы все каким-то чудом выходили из него потом «просто американцами», настоящими американцами. Вместо гари Куперов или других «героических образов» американских фильмов я увидела американцев всех размеров, фасонов и цветов.

Я перестала делить людей по «классовым» категориям и плакать над письмами моих родителей. Я больше не чувствовала себя чужой. Я была просто чуть-чуть более неопытной, чем мои одноклассники. Их забавляло мое британское произношение, оно казалось им «милым», но не странным и необычным. После занятий мы часто шли пить кофе или есть мороженое в ближайшей аптеке [ 16 ] , и скоро я оказалась частью оживленной группы новых друзей. Эйб нашел нескольких своих товарищей по школе. Жизнь стала не только терпимой, но и очень приятной.

В конце сентября одна из кембриджских подруг Елены позвонила с сообщением, что Институту тихоокеанских отношений требуется переводчик-исследователь: одному из ученых, работавшему над книгой о Гражданской войне в Сибири в 1919-1921 годах, нужна была помощь, график работы гибкий, оплата по договоренности. Я позвонила, и меня взяли!

На Эйба, его семью и друзей это произвело большое впечатление. Во времена такой сильной безработицы найти любую работу считалось серьезным успехом, но найти интересную и престижную работу было необыкновенной удачей, особенно для новичка. На свою первую зарплату за неделю — пять долларов — я купила подарки семье: разные забавные безделушки для Нины в магазине, где все продавалось за пять и десять центов, шарф для мамы и галстук папе. Я очень была собой горда!

Один из друзей Елены, Мортон Уайт, аспирант Колумбийского университета, пригласил меня на ланч и потом взял с собой на одно из своих занятий. Это был курс Мейера Шапиро о современном французском искусстве, он был блестящим лектором, и передо мной открылся новый мир. Меня озадачивало абстрактное искусство, и я хотела научиться его понимать. К тому же мне нравилось общество Мортона, хотя я и чувствовала себя несколько подавленной его интеллектуальным превосходством. Он познакомил меня с некоторыми своими друзьями, очень похожими на кембриджских знакомых Елены.

Я не была связана жестким расписанием и могла встречаться с ними за ланчем или кофе, иногда сидела на занятиях, которые они посещали. В Колумбийском университете не проверяли списки присутствующих. Эта компания сильно отличалась от нашего бруклинского кружка. Большинство принадлежало к нееврейским семьям зажиточного среднего класса.

В политических симпатиях они склонялись влево и высказывали резкие негативные суждения об американском истеблишменте. Для них президент Рузвельт, по-видимому, был слишком связан своим «классовым происхождением» и недостаточно интересовался проблемами «масс». Мое посещение советской школы уже сталкивало меня с подобными мнениями, и я была немало удивлена, услышав эти марксистские идеологические трафареты от вполне серьезных, хорошо образованных американцев. Это было не только удивительно, но и прискорбно. Они были против сталинской России, но выступали за социалистические эксперименты. Они были уверены, что можно избежать «ошибок» русской революции и установить «настоящий» социалистический режим.

Сейчас, когда мы стали свидетелями краха коммунистической идеологии в большей части мира, трудно принять всерьез их старые политические убеждения. Однако в то время американские «левые» были полны надежд и сознания своей высокой миссии, когда боролись за свои социалистические идеалы. Коммунизм стал сильной идеологией, опиравшейся на иллюзии, накопленные за многие века. Но, вопреки теории Маркса, американский капитализм устоял, оправился от кризиса и после окончания Второй мировой войны играл важную роль в восстановлении мира во всем мире, не стремясь к империалистической гегемонии.

Перемены в американском обществе в 1940-1950-х годах привели к значительному увеличению числа учебных заведений. Нью-йоркская интеллигенция стала идти в ногу со временем, не отделяя себя от большинства американцев, по мере того как американская интеллектуальная жизнь больших городов втягивала в свою орбиту провинциальные университеты. Эти ньюйоркцы теперь преподавали в Оклахоме, Орегоне и Техасе, а не только в Беркли и Гарварде. Издатели стали платить более высокие авансы. Большинство моих друзей из Колумбийского университета стали авторами книг, хорошо принимавшихся читающей публикой, членами престижных «мозговых центров».