Чтение онлайн

– Да вот они, - оживился Лёня.
– Смотрите! Тоже, можно сказать, продвигаются.

– Мы снова на "вы"?
– тихо спросила Лиза и прошла к холстам, но Лёня перехватил ее по дороге.

– Это я от смущения, - признался он.
– Оттого что боюсь злоупотребить положением: вы у меня в гостях.

Теперь она сама поцеловала его. Хотела дружески, мимолетно, но он ее уже не отпустил. Да она и не могла от него оторваться. Господи, какой огонь пылает в этом худом теле!

– Лиза, не надо, я за себя не ручаюсь...

"Он думает, что я девушка, - пронзила Лизу мучительная догадка.
– Что же мне делать? Как сказать? Он будет меня презирать..."

– И я, - прошептала она.
– Я тоже за себя не ручаюсь.

– Но я мужчина, - возразил он.

– А я женщина, - сказала Лиза, как прыгнула в ледяную воду.

– Ты меня совсем не знаешь, - пробормотал Лёня, улыбаясь жалко, едва ли не виновато.

– Я еще должна тебя уговаривать?
– вся дрожа, неловко пошутила Лиза.

Если он сейчас, сию минуту не обнимет ее, она просто умрет от стыда и горя.

– Нет, не должна...

Он развязал пояс халата, притянул Лизу к себе, к своему голому телу, легко и быстро коснулся ее плеч, талии, бедер, руки его почувствовали эту странную, так неожиданно возникшую на рассвете девушку, он отстранил ее от себя - очень мягко - и стал раздевать.

– Не надо, я сама, - смущенно воспротивилась Лиза, но он ее не послушал.

И вот она стоит перед ним нагая, прелестная, обольстительная - так и просится на полотно. Он обязательно напишет ее обнаженной!

– Иди ко мне...

Он берет Лизу на руки, кладет на тахту и ложится с ней рядом. "Не спеши, - удерживает он себя.
– Дай ей самой захотеть..." Он целует Лизу, шепчет ласковые, откровенные, неприличные даже слова - Жан такого не позволял никогда, а может, просто не знал этих слов по-русски, - его язык возбуждает Лизино тело, и что-то данное самой природой возникает в самой его глубине, рвется Лёне навстречу. И в ту самую минуту, когда уже нет сил больше терпеть, когда Лиза готова молить Лёню о сострадании, он к ней приходит.

– Только не уходи, - чуть не плачет она.

А он и не собирается, он еще набирает силу, руки его оказываются под ее ягодицами.

– Какие они у тебя маленькие, упругие...

Лёня приподнимает Лизу над тахтой, и страсть могучей волной накатывается на Лизу снова.

– Ах ты моя русалочка, - растроганно шепчет Лёня.
– Одарит же природа!

– Не уходи!
– снова просит Лиза.

– А ты и вправду настоящая женщина, - счастливо улыбается Лёня.
– Я прямо тону в тебе.

– Милый мой, дорогой...

– Не бойся, я тоже пока не насытился.

Он переворачивает ее на живот, потом кладет Лизу на бок. Он делает с ней все, что хочет, синие глаза сияют, губы у обоих вспухли от поцелуев.

– Ох...

Он откидывается на подушку, кладет ее голову себе на плечо.

– Поспим немного? Ты всего меня забрала, и я такой сонный и легкий.

Да, он весь теперь в ней, она переполнена им до краев, ожила, как земля после весеннего ливня. Лиза закрывает глаза, засыпает усталая и счастливая, но просыпается вдруг, сразу. "Он не любит меня, - пронзает мозг ужасная, унизительная догадка.
– Это что-то другое, ненастоящее. Что же делать? А может, я ошибаюсь?" Повернув голову набок, она смотрит на спящего Лёню. Лицо спокойное, мирное. Страсть отбушевала и улетела. И все? И все. А разве этого мало? Да, теперь мало. Он чувствует ее взгляд, просыпается, улыбаясь ласково, но спокойно.

– Русалочка... Пойдем, я тебе покажу, как я тебя вижу.

Лиза вспыхивает от внезапного гнева. Вот оно, самое для него главное! Но покорно встает, накидывает на плечи поданный ей халат и идет к мольберту.

5

"Ирка, что делать, скажи? Влюблена по уши в того самого Лёню, на чьей выставке мы с тобой были. Помнишь, ты еще помогла ему перевозить картины..."

Лиза задумалась с ручкой в руке. Как это все описать? Ее влюбленность, ласковое его равнодушие, дикую ревность к Лёниной, неизвестной ей жизни, к другим женским портретам, его бессердечный смех, когда она ему об этом сказала.

– Ах ты, русалочка! Я же художник...

Что это значит? Он, что ли, признался? Лиза испугалась той боли, которую, если "да", испытает, и не стала расспрашивать, уточнять. Нет, не станет она писать Ире, об этом - не станет. И стыдно, и долго, да еще, говорят, письма, отсылаемые за границу, читают всякие там... в погонах.

"Скорей бы каникулы! Ты приедешь? Я тогда что-то тебе расскажу. Отвечай скорее, когда приедешь, чтобы я тебя дождалась, не уехала в Красноярск. И мама твоя волнуется. Целую тебя. Пока!"

Вот и все, что в конце концов написала Лиза. Сегодня зачет, она пойдет первой, в девять утра, чтобы сразу же, как сдаст, - к Лёне. Целых три дня они не видались! Как он там, в своем подвале? Пишет? Лежит на тахте? Бегает по знакомым? Говорит, будет выставка - большая, в Манеже, и взяли у него три работы: два пейзажа и Лизу. На нее, обнаженную, будет смотреть вся Москва, вообще все, кто хочет. Может, она мещанка: почему так мучительно это ее смущает? Именно так и сказал Лёня, когда она попыталась своей обнаженности воспротивиться.

– Какая же ты мещанка!

– Давай положим на колени шарфик, - чуть не плача попросила Лиза.

– Шарфик!
– фыркнул Лёня.
– Тогда уж лучше листочек!

– Какой листочек?

Иногда она его не понимала: Лёня не договаривал фраз, пропускал слова, умолкал вдруг на полуслове.

– Какой-какой, - раздраженно передразнил он ее.
– Фиговый! Разве не видела? Старые мастера целомудренно прикрывали...

И Лиза сдалась, часами сидела обнаженной, позируя. Потом Лёня передумал и уложил ее на бок. Горел камин, было тепло, но тело все равно покрывалось гусиной кожей - от стыда, его зорких профессиональных взглядов, бросаемых то на грудь, то на плечи.

– Чуть-чуть приподними одну ногу. Поставь на ступню и приподними. Да не так!

Он бросил кисти, подошел, жестко взял за лодыжку, поставил ногу. Лиза вспыхнула от смущения, слезами наполнились ее глаза.

– Вот-вот!
– закричал Лёня.
– Хорошо! Глаза - как озера, полны воды...

Воды... Это слезы! А для него - вода.

– Ладно, отдыхай. Сейчас сделаю кофе.

Лиза сидела, завернувшись в халат, и ждала его ласки, рассеянного поцелуя, иногда - близости. Но это случалось редко, очень редко, все реже и реже. Почему? Она плохая женщина? У него есть другая? Почему, Господи?