Чтение онлайн

Куба много лет будоражила воображение американцев, по крайней мере с тех пор, как Томас Джефферсон написал о своих надеждах, что однажды остров станет частью США. С Филиппинскими островами дела обстояли совершенно иначе. Редкий американец вообще знал, где они находятся. И все же в результате победы коммодора Дьюи в Манильской бухте США вдруг захватили над ними власть. Никто этого не планировал. Президенту Маккинли предстояло решить, что делать с обширным архипелагом.

Самой известной чертой характера Маккинли была непредсказуемость. Практически у всех людей, с которыми он встречался, создавалось впечатление, что он с ними согласен. Маккинли редко делился сокровенными чаяниями даже с ближайшими советниками. Историки описывают его как «загадочного человека», чьи помыслы «тщательно скрыты» и кто «прячет свои убеждения под хитросплетением фраз, светских и мудрых».

Сперва Маккинли, казалось, лишь хотел заполучить достаточно филиппинской земли для постройки военно-морской базы в Маниле. Затем он раздумывал, не подарить ли островам независимость, возможно, под международную гарантию. В конце концов на его решение повлияли менее мирские соображения.

Маккинли был искренне верующим христианином, который жил в эру религиозного возрождения. Позже он расскажет группе методистских миссионеров, что во время поиска ответа на филиппинский вопрос он несколько раз падал на колени прямо в Белом доме и «молил всемогущего Господа о мудром совете».

«И одной поздней ночью меня осенило, – сообщил Маккинли. – Нам ничего не остается, как завладеть всеми островами. Мы просветим, обучим филиппинцев и обратим их в христианство. Божьей милостью мы сделаем для них все, что только сможем, ведь они наши собратья, за которых, как и за нас, умер Христос».

Так и было принято столь серьезное решение. Историки до сих пор гадают, почему Маккинли к нему пришел. Как глубоко религиозный человек, он действительно мог считать, что на него снизошло божественное откровение. В речи перед делегацией, которой предстояло отправиться в Париж на переговоры, он объяснил иначе: якобы он действовал с целью воспользоваться «возможностью промышленного значения, которую американский государственный аппарат никак не может упустить». Однако можно с точностью заявить одно: как сказал один историк, «Маккинли совершенно не знал филиппинцев и, к несчастью, раз за разом ошибочно представлял их реакцию». Маккинли и сам признавал, что, когда услышал о победе Дьюи в Манильской бухте, даже не смог бы сказать, где «эти чертовы острова» находятся. Стремление «обратить в христианство» филиппинцев, большинство которых уже и так были католиками, лишь подтверждало его заблуждение об условиях жизни на островах. Маккинли явно не подозревал, что они находятся во власти первой антиколониальной революции в современной истории Азии.

«Данное событие стало для Штатов поворотным моментом, – писал Стэнли Карноу в книге о Филиппинах. – Америка впервые готовилась захватить территорию за пределами берегов континента. Бывшая колония превращалась в колонизатора».

Первого мая 1898 года, после уничтожения испанского флота, Дьюи пригласил предводителя филиппинских партизан Эмилио Агинальдо на борт своего флагманского корабля «Олимпия». Их версии о случившемся разнятся. Агинальдо утверждал, что они договорились сообща выступить против испанцев и создать независимую Республику Филиппины. Дьюи клялся, что подобных обещаний не давал. Неразбериха была вполне понятна – говорили они на разных языках, а переводчиков на борту не оказалось. Как бы там ни было, когда двенадцатого июня Агинальдо объявил о независимости Филиппин, ни Дьюи, ни иной представитель США на церемонию не явился.

Это оскорбление заставило Агинальдо и других филиппинских лидеров опасаться, что США не признают независимость их страны. Генерал Томас Андерсон, ветеран Гражданской войны, который был первым командующим американскими войсками на Филиппинах, попытался их переубедить.

«Я желаю установить с вами дружеские отношения, – сообщал он в письме Агинальдо четвертого июля. – Дабы вы и ваш народ выступили с нами сообща против испанских сил».

Может, генерал Андерсон обращался к филиппинцу со всей искренностью, но в тот момент политика Вашингтона менялась. Президент Маккинли, якобы подчиняясь слову Господню, решил, что США должны завладеть не только береговым плацдармом в Манильской бухте, но и целым Филиппинским архипелагом. Маккинли направил переговорщиков в Париж с предложением о выплате двадцати миллионов долларов в обмен на острова. Испания не могла отказаться, и десятого декабря испанские и американские дипломаты подписали так называемый Парижский мирный договор. Таким образом, США получили Кубу, Пуэрто-Рико и далекий Филиппинский архипелаг, который включал более семи тысяч островов, где проживало около семи миллионов людей.

Двадцать первого декабря Маккинли издал указ, которым объявил об американском суверенитете над Филиппинами. Повстанцы уже следовали своей дорогой. Они избрали учредительное собрание и приняли конституцию. В ее рамках двадцать третьего января 1899 года была создана Республика Филиппины, чьим первым президентом стал Агинальдо. Двенадцать дней спустя новая страна объявила войну американским силам на своих островах. Маккинли не придал этому значения. Он считал филиппинцев, по словам историка Ричарда Уэлша, «неорганизованным и беспомощным народом».

Маккинли прекрасно знал о повстанцах и об их требованиях. Возможно, он недооценивал количество территорий под контролем Агинальдо, но, по мнению Маккинли, это было совсем неважно. Он не верил, что повстанцы настолько глупы, чтобы выступать против войск и щедрости Соединенных Штатов. Маккинли словно одновременно считал Агинальдо жутким, корыстным предводителем злодеев и полагал, что он легко может стать кандидатом на правительственную должность в Кантоне, штат Огайо.

Парижский договор давал США власть над Филиппинами, но не вступал в силу, пока его не ратифицировал сенат. Обсуждение длилось долго, разгорелся жаркий спор. Противники заявляли, что договор являлся империалистическим захватом дальней страны, что посрамляет американские идеалы. Сенатор от штата Массачусетс Джордж Фрисби Хор предупредил, что это превратит США в «заурядную, пошлую империю, созданную на основе лишь грубой силы, и в вассальных государствах один класс будет вечно править, а остальные – подчиняться». Сторонники же приводили три аргумента: признание филиппинской независимости смехотворно, ведь филиппинской нации не существует; долг Америки – привести отстающих филиппинцев к цивилизации; власть над архипелагом принесет бесчисленные коммерческие и стратегические преимущества.

Когда спор достиг пика, пришли известия о том, что в газете «New York World» назвали удивительным совпадением: филиппинские повстанцы напали на американские позиции в Маниле. Позже выяснилось, что там и в самом деле произошла стычка, однако первым выстрелил именно американский рядовой. Впрочем, вряд ли бы это имело значение. Несколько сенаторов объявили, что теперь чувствуют себя обязанными проголосовать в пользу договора в знак поддержки осажденных на другом конце света американских солдат. «Мы – ангелы-хранители, а не деспоты», – заверил коллег сенатор от Миннесоты Кнут Нельсон. Сенат согласился и ратифицировал Парижский договор пятьюдесятью семью голосами против двадцати семи, что составило на один голос больше необходимых двух третей.

Президент Маккинли мог, конечно, считать, что это Господь возжелал, дабы Соединенные Штаты занялись культурным развитием и обращением филиппинцев в христианство. Сенаторы же и авторы статей в прессе предлагали более реальные объяснения для захвата архипелага.

Предпринимателей привлекали перспективы сбывать товары в Китае, который, после поражения в войне с Японией в 1895 году, ослабел и оказался не способен сопротивляться вмешательствам извне. Коммерсанты увидели превосходное стечение обстоятельств: обширные земли стали доступны, как раз когда они столь отчаянно искали новые рынки.

«Мы не можем отдать Филиппины Германии или Франции, нашим торговым конкурентам на Востоке, – заявил Маккинли, обращаясь к конгрессу с просьбой ратифицировать Парижский договор. – Это будет невыгодной и позорной для нас сделкой».

Получив власть над Филиппинами, Штаты унаследовали и вражду испанцев с армией мятежников. Солдаты США еще никогда не сражались вне Северной Америки. Они никогда, за исключением разве что индейских войн, не сражались против армии, которая защищает независимость своей страны. Они понятия не имели, что их ждет в кампании против филиппинцев, но вступили в войну крайне самоуверенно.

Война началась в феврале 1899 года со сражения за Манилу. Сомнений, как она закончится, не было уже тогда. Повстанцы превосходили американских солдат количеством, однако последние обладали преимуществами во всем прочем. Филиппинцам под командованием Агинальдо отчаянно не хватало оружия – американский флот успешно блокировал все поставки. Солдаты США выгружались волнами, десятками тысяч. Они жаждали сразиться с врагом, о чьих стремлениях, к счастью для себя, даже не подозревали. В письмах домой американцы рассказывали друзьям и родственникам, что прибыли с целью «отправить всех этих ниггеров в их ниггерский рай», и клялись бороться, пока «все ниггеры не сдохнут, как индейцы».