Чтение онлайн

Второй американский боевой корабль, «Дикси», пришвартовался у Колона пятого ноября. На берег высадились пятьсот морпехов. На следующий день США официально признали бунтовщиков лидерами новой Республики Панама. Еще восемь кораблей быстро появились в водах неподалеку от города и заблокировали подступы, чтобы колумбийские судна на смогли добраться до мятежной провинции. Один историк назвал это «столь беспардонной – и успешной – дипломатией канонерок, какой еще свет не видывал». Даже Рузвельт поначалу сомневался в своем решении. Сперва он предпочел все отрицать. «Я не разжигал революцию на перешейке», – заявил он в интервью. Позже Рузвельт заявил, что «крайне некомпетентные» лидеры Колумбии самым глупым образом потеряли Панаму, отказавшись подписать договор о строительстве канала, «несмотря на очевидные предупреждения». Рузвельт явно и сам не верил своим словам, потому что на последовавшем заседании правительства он попросил Филандера Нокса, министра юстиции, придумать законное оправдание для проведенной операции.

«Ох, господин президент, – ответил Нокс, – не стоит портить столь великое достижение тенью законности».

«Я ведь опроверг обвинения? – взволнованно спросил Рузвельт. – Опроверг же?»

«Определенно, господин президент, – иронично отозвался военный министр, Элиу Рут. – Вас обвиняли в обольщении, а вы доказали, что совершили изнасилование».

Президент Селайя воспринял произошедшее весьма хладнокровно. Он не разозлился из-за утраченного канала или «революции» под американским руководством, которая расколола надвое соседнюю страну. Вместо этого, через несколько недель после восстания, Селайя принял посла Республики Панама, дал званый ужин в его честь и признал его правительство. И у Селайи была хорошая причина так поступить, как объяснил Джон Эллис Финдлинг:

«Спокойствие Селайи, несмотря на проигрыш в ситуации с каналом, можно объяснить двумя основными и новыми для перешейка условиями. Во-первых, 1902 и 1903 годы выдались в Центральной Америке мирными, и Селайя использовал это время, чтобы подготовить почву для союза стран под своим главенством. Во-вторых, он пошел на огромные и в перспективе прибыльные уступки американским и никарагуанским промышленникам. Американский канал, скорее всего, помешал бы подобной экономической политике».

Как и нынешние идеалисты и утописты, Селайя мечтал о восстановлении объединенной Центральной Америки 1821–1838 годов. В 1902-м он созвал президентов Гватемалы, Сальвадора, Гондураса и Коста-Рики на конференцию, на которой надеялся запустить процесс объединения. Они достигли определенного согласия, однако вскоре перешеек вновь охватил давний конфликт между консерваторами и либералами. Селайя перешел к более активным действиям: сперва он применил политическое давление, а затем отправил солдат в Гондурас и Сальвадор.

Когда начались работы над Панамским каналом, американские чиновники отнеслись к подобным действиям крайне скептически. И все же военных налетов Селайи, которыми некоторые господа в Вашингтоне оставались недовольны, было недостаточно для его свержения. Как и его неспособности увидеть преимущества демократии. Однако к этим двум проступкам добавился и третий, который склонил чашу не в пользу Селайи. Он раз за разом вступал в конфликты с американскими компаниями в своей стране.

Среди достижений Селайи самым важным было объединение народа Никарагуа. Благодаря его стараниям британцы, что контролировали богатые порты на восточном побережье страны и тропики вокруг, наконец отступили от притязаний. На их место пришли американские предприниматели. Более дюжины приобрели у правительства Никарагуа исключительные права, например, заготавливать лес или добывать полезные ископаемые на определенной местности. Некоторые позже выступили против Селайи и обратились за помощью к Госдепартаменту США.

Среди самых воинственных из них был Джордж Д. Эмери, бостонский торговец древесиной. В 1894 году Эмери купил разрешение на добычу кедра, красного и прочего дерева из лесов Восточной Никарагуа. Через несколько лет он стал главным поставщиком красного дерева для компании Пульмана и других элитных клиентов. Эмери нанял более полутора тысяч никарагуанских рабочих, выплачивал правительству сорок тысяч долларов в год в качестве концессионного сбора и вложил два миллиона долларов в американский инвестиционный фонд.

Концессионное соглашение Эмери требовало от него две вещи: построить железную дорогу и выращивать по два дерева вместо каждого срубленного. Эмери же не делал ничего. Когда правительство стало настаивать на выполнении договора, Эмери попросил у Госдепартамента защиты от «хулиганских и деспотичных претензий» Селайи.

Президент Рузвельт почти не обращал внимания на жалобы таких предпринимателей, как Эмери, и вопрос, выступит ли он против Селайи, долгие годы занимал умы никарагуанских историков. Рузвельта часто называют одним из основателей американского империализма. Его подвиги на Кубе, часто цитируемая фраза о том, что США должны всегда держать под рукой «большую дубинку» для мировой политики, и готовность срежиссировать революцию в Панаме – все подтверждает это мнение. Однако Рузвельт с готовностью решал внешнеполитические проблемы мирно, если это было возможно, и гордился тем, что во время его президентства США ни разу не начали конфликт, сопровождавшийся потерями. Бездействующие правители, которые уже давно господствовали в Центральной Америке, Рузвельту были не по душе. В Хосе Сантосе Селайе, человеке огромного ума, обладавшем неуемной энергией и жаждавшем реформ, он вполне мог видеть свое отражение. Даже в 1908 году Рузвельт по-прежнему отзывался о никарагуанском лидере как о «большом и добром друге».

И все же именно на Рузвельте лежит косвенная ответственность за свержение Селайи, ведь он предложил принцип, который оправдал подобное действие. С 1823 года политика США в Западном полушарии опиралась на доктрину Монро, одностороннее заявление о том, что Штаты не потерпят попыток вмешательства Европы в ход событий на Американском континенте. Как только начались работы над Панамским каналом, Рузвельт шагнул дальше. В 1904 году он объявил о поправке к этой доктрине: США получали право вмешиваться в политику любого государства Западного полушария, если сочтут это необходимым.

«Если страна демонстрирует умение действовать достойно и эффективно в социальной и политической областях, если она поддерживает порядок и выплачивает облигации, то ей нечего бояться. Систематические проступки или беспомощность, которая приводит к ослаблению цивилизованного общества, в Америке или иной точке земного шара, способны привести к необходимости вмешательства со стороны цивилизованной страны. В Западном полушарии соблюдение доктрины Монро может вынудить США, исключительно из чувства долга, в вопиющих случаях подобных проступков или бессилия местных властей, применить действия, принуждающие к мирному разрешению событий».

Рузвельт оставил президентское кресло в марте 1909 года. Его преемник, Уильям Говард Тафт, был ближе к крупному предпринимательству и назначил Госсекретарем Филандера Нокса, крайне успешного юриста по корпоративным вопросам и бывшего министра юстиции. Нокс годами представлял интересы американских корпораций, преимущественно «Carnegie Steel», и тесно сотрудничал с Уильямом Нельсоном Кромвелем над созданием компании, ставшей «United States Steel». Среди важнейших клиентов Нокса была горнодобывающая компания «La Luz», которая заключила выгодное концессионное соглашение на добычу золота в Восточной Никарагуа. Кроме профессиональных отношений с компанией, Нокс был политически и социально приближен к хозяевам компании, – семье Флетчеров из Филадельфии.

Флетчеры защищали свою компанию необычайно эффективным способом. Гилмор Флетчер ею управлял. Его брат, Генри, работал в Госдепартаменте: сменил ряд влиятельных постов и, наконец, стал заместителем Госсекретаря. Оба Флетчера ненавидели Селайю, и это чувство только усилилось, когда в 1908 году он пригрозил разорвать концессионное соглашение. Вдохновленный Флетчарами, Нокс принялся усердно искать способ отстранить Селайю от власти и, казалось, обнаружил его, когда к нему обратился древесный магнат Джордж Эмери. Тот настаивал, что никарагуанское правительство обязано компенсировать его убытки. Нокс взялся за дело. Он отправил резкое послание министру Никарагуа с предупреждением, что «неуместная и незаконная» задержка в удовлетворении требований угрожает существующему между Манагуа и Вашингтоном «доброму сотрудничеству». К изумлению Нокса, Селайя быстро согласился на сделку с Эмери. По новому договору Эмери отказывался от концессии и получал шестьсот сорок тысяч долларов компенсации.

Вскоре ярость Нокса вспыхнула вновь: Селайя подписал соглашение, по которому взял у европейских банков заем размером один миллион двести пять тысяч фунтов стерлингов для финансирования проекта своей мечты, трансконтинентальной железной дороги. Против нее Нокс ничего не имел, однако он отлично понимал, что заем из европейских банков, а не американских, означал попытку ослабить влияние США на Никарагуа. Этого Нокс вынести не мог. Он потребовал, чтобы британское и французское правительства аннулировали соглашение с Селайей. Те вежливо отказали. Летом 1909-го заем был успешно выпущен в обращение в Лондоне и Париже.