Чтение онлайн

Не дождавшись, когда визирь снова заговорит, Лаврин Капуста сказал:

— Если хан Ислам-Гирей будет помогать королю Яну-Казимиру, то это все равно, как если он окажет помощь Венеции, то есть будет воевать Ислам-Гирей против своего покровителя, великого султана, — вот что случится.

Конечно, для Капусты не было тайной, что вскоре сам султан прикажет крымскому хану двинуться на Украину и на Московское царство, но никто не мог возражать, что именно и этот год он так поступить не может, потому что война за остров Крит отвлекла все внимание Стамбула. Вот почему Хмельницкий считал необходимым решительно и твердо предостеречь хана Ислам-Гирея от похода за Перекоп. События поставили хана между двух огней, и огонь, разожженный Чигирином, уже подымался грозным багряным парусом над белыми стенами бахчисарайского дворца Ислам-Гирея.

Удержав хана с ордой за Перекопом, Хмельницкий развязывал себе этим руки на юге, лишал на некоторое время Речь Посполитую союзников, а население южных городов и сел Украины избавлял от страшной опасности плена и вечной неволи в чужих краях.

Во время этой последней беседы с ханским визирем Лаврин Капуста понял, что орда за Перекоп не выступит. А если даже хан будет добиваться этого, утратив окончательно осторожность и здравый смысл, все равно не увидать ему этого нового похода…

После беседы с визирем задерживаться долее в Бахчисарае не было смысла. хан подписал грамоту на обмен в Казикермене невольников и назначил прощальную аудиенцию Капусте. Причина этой поспешности и скорого решения вопроса об обмене невольниками тоже была известна Капусте.

В Бахчисарае уже сидел посол Речи Посполитой Яскульский и уже дважды встречался с визирем. Ожидали только отъезда Капусты, тогда хан сразу примет посла короля Яна-Казимира.

Пока что польский посол остановился как частное лицо, в миссии монсиньора Дионисия Корба.

Сто золотых развязали язык евнуху ханского гарема Селиму. У монсиньора Дионисия Корба шляхтич Яскульский встречался с флорентинским врачом Юлианом Габелетто. Туда приходили мурза Бекташ, визирь Сефер-Кази, калга Кази-Гирей, Калимент-мурза и молдавский посол Строескул. Со слов того же Селима Капусте стало известно, что в Бахчисарай прибыл грек, игумен Даниил, с Оливковой горы.

Селим заглядывал своими красными глазками в глаза Лаврину Капусте, точно хотел узнать, как его сообщения подействовали на посла. не испортили ли ему настроение? А как же, не понравилось все это послу гяура Хмельницкого! Еще бы! Не на добро его гетману слетелось это воронье в Бахчисарай!

Селим не торопился покинуть покои посла. И Капуста понял: к сотне золотых придется подсыпать еще несколько талеров. Так и сделал, и Селим, пожелав, чтобы посол жил сто лет, и чтобы стол в его дому всегда ломился от доброй еды, и чтобы для женщин он всегда был розой, которую хочется прижать к сердцу, — исчез за дверью.

…Трубили трубы у главных ворот ханского дворца. Реял на теплом ветру бунчук из белых конских хвостов, поднятый над башней. Хан Ислам-Гирей отпускал посла гетмана Хмельницкого из Бахчисарая.

При отпуске посла присутствовал весь диван. Стояли, храня чинное молчание, калга Казы-Гирей и нурадин Адиль-Гирей, Карач-мурза, Ширин-бей, Бекташ-мурза.

Стоя по правую руку хана, улыбался Лаврину Капусте ласково, как доброму приятелю, визирь Сефер-Кази.

Ислам-Гирей и златошитом халате небесного цвета, в бобровой шапке с павлиньими перьями, не глядя на Капусту, говорил:

— Мы отпускаем тебя, посол брата нашего возлюбленного гетмана Хмельницкого, с неизменной лаской нашей и миром.

Капуста на эти слова поклонился. Поклонился посольский писарь Опанас Демко. Поклонился сотник Терличный. Они стояли по обе руки Лаврина Капусты и следили, чтобы чин отпуска не был нарушен.

Хан ждал — сейчас Капуста преклонит колено и поцелует ему руку.

Этого не произошло. Хан, рассерженный, повернулся к послу спиной.

Сефер-Кази засуетился. Лаврин Капуста кланяться ханской спине не стал. Насчет целования руки еще гетман в Чигирине наказывал: «Такого не делай. Пускай ему, собаке и предателю, шакалы руки целуют. Заруби себе: приложишься к руке — это будет означать, что не ты целуешь поганую руку, а вся Украина. А за что? За ясырь, за муки и слезы невольников, за братьев наших, замученных на галерах?»

Эти слова ожили в памяти Лаврина Капусты. И, тоже поворотясь спиной к хану, он, сопровождаемый визирем и нурадином Адилъ-Гиреем, вышел.

…Замолкли трубы. Лаврин Капуста, поддерживаемый под локоть визирем, что означало великое уважение дивана к особе посла, опустился на мягкие подушки кареты. Казацкий конвой выстроился позади. Посол махнул рукой. Сотник Терличный приказал:

— Трогай!

Когда карета проезжала мимо высокого каменного дома за низенькой белою стеной, писарь Демко, сидевший рядом с Капустой, указал ему на дом:

— Тут.

Капуста приподнял занавеску и внимательно поглядел в оконце.

Перед домом, греясь на солнце, стояло несколько человек, и среди них Капуста увидел высокую фигуру Юлиана Габелетто в широкополой черной шляпе.

— Неплохой дом у монсиньора Корба, — сказал Капуста и опустил занавеску.

Проехав еще с полмили в карете, Капуста пересел на коня. В седле было привольнее. Он с удовольствием вдыхал воздух, напоенный запахом далекого моря. Как будто ветра, перелетев через скалы Чуфут-кале. принесли сюда, на утоптанный шлях, соленую морскую влагу.

Вот они, стены проклятого Чуфут-кале… Между отвесными скалами, над обрывами и пропастями змеей ползла кверху дорожка в крепость. Казаки тоже смотрели туда. Притихли. Капуста вспомнил изможденные лица невольников, увидел перед собою полные злобы глаза Ислам-Гирея, насмешливую улыбку Сефера-Кази.

— Счастья тебе, Малюга! — прошептал Капуста, тронув коня шпорами.

Казацкие кони перешли на галоп. Свистел ветер в ушах. Позванивали стремена. Капуста дернул поводья. Казаки остались позади. В эти минуты странная беспечность нахлынула на Капусту. Словно не было на свете ни Бахчисарая с Ислам-Гиресм и его лукавым визирем, ни Варшавы с надменною и злобною шляхтой, ни далекого, но всегда опасного Ватикана с его змеиными полчищами иезуитов, или, как называет их презрительно гетман, «вызувитов»; были, казалось, только степь и торный шлях, рассекающий ее дикую целину, и небо над головой, и шелково-нежный южный ветер. Вот и все.

Сам улыбнулся этим своим мыслям.

Земля, по которой так весело перебирал копытами ого буланый конь, покоряясь властной руке всадника, была напоена кровью побратимов, сестер, матерей, детей, многих тысяч мучеников ого родины. По этому пути прошли они туда, в волчье логовище крымских ханов, на невольничьи рынки, на муки и вечные страдания. Сколько таких, что уже никогда не увидят свою родную землю! Да разве возможно было, чтобы эта странная и приятная беспечность длилась больше, чем короткую минуту?

Подкрепляя эти горькие, нерадостные мысли, догоняла Капусту песня, которую сильными голосами пели казаки:

Погнала под хана! Это бесспорно! Но теперь не погонит! Нет! Для того и была Рада в Переяславе, чтобы край родной и люди его жили в спокойствии и безопасности. Чтобы не сиротами по свету бродили. И мелькнула мысль: недаром укоренилось название этого торного пути, по которому скачет он сейчас с казаками, — Кара-Ислах по-татарски, и недаром казаки прозвали его Черный польский шлях.