Чтение онлайн

«За это Ксения Горбунова порезала ей платье», — вспомнил Ракитин.

— Шоира — в переводе «поэтесса»? Все поэмы Махкамовой, как я понимаю, из трикотажа?

Директор вальяжно кивнул и опять потер ладонью ладонь. Николай Петрович пожал руку молодой работнице, обходившей свои станки. Это была статная бледнощекая девушка с большими карими блестящими глазами. В любой компании ее заметили бы и оценили. И в том, что ее заметили и оценили здесь, не было ничего случайного. Шоира улыбнулась, и Ракитин подумал, что у этой девушки развито чувство собственного достоинства. Директор смотрел на нее не так, как на других работниц. Она будила в нем мысли, далекие от трикотажа. Но сейчас он не хотел, чтобы о них догадывались. Николай Петрович подумал о прожекторе славы и о Шоире, украшавшей президиум. По труду и честь, и вот он, белый горячий луч, выхватывающий из мрака. Сладок он и желанен или назойлив и мешает? Он посмотрел на Шоиру пристальнее. Девушка спокойно выдержала пытливый взгляд гостя, не зарделась, не потупилась. «Сладкий луч прожектора славы, — сказал он себе тогда. — Кажется, красавица тщеславна. Что ж, на здоровье, если это помогает достигать жизненных высот».

Директор был не в силах не смотреть на молодую вязальщицу. Он смотрел на нее неотрывно. Он забыл, что это не свидание на лоне природы. Лицо его отражало воодушевление подростка, увидевшего запретный плод.

— Махкамовой некогда, — кокетливо извинилась Шоира, выключила один из станков и ликвидировала обрыв.

— Когда вы поняли, что вашей нормой могут стать четыре станка? — спросил Николай Петрович.

— Я побеждала в конкурсе «Лучший по профессии». Была с делегацией во Львове, смотрела, как там работают. Я становилась к станкам рядом с ними и убеждалась: «Смогу».

— Прекрасно! — сказал Ракитин. — Происшествий… не было?

— Зачем нам происшествия? — поспешил ответить директор.

Шоира демонстративно отвернулась. Секретаря парторганизации насторожило слово «происшествия», и она понимающе глянула на директора. Тот смежил веки, и она расценила это как рекомендацию молчать.

— Шоира, как подруги отнеслись к вашей инициативе?

— Ждут, что из этого получится.

— У Шоиры есть последователи! — заверила Галина Дмитриевна. Ответы прозвучали одновременно, и секретарь парторганизации вынуждена была поправить себя: — Будут в самое ближайшее время.

— Почин без последователей, что семья без детей, — сказал Николай Петрович. — Вас, уважаемые, могут обвинить в создании новатору тепличных условий.

— Я хочу, чтобы меня поддержали, — заявила Шоира. — Я сейчас как чужая.

— Что же мешает другим обслуживать больше станков?

Директор и секретарь пожали плечами.

— Чужая! Белая ворона! — стал размышлять вслух Ракитин. — Это упрек в ваш адрес, товарищи руководители. От вас зависит, чтобы новатор не чувствовал себя инородным телом. Расценки не уменьшились?

— И не уменьшатся.

— А вы разъяснили это рабочим?

— Мы это поправим! — Директор трикотажной фабрики в точности повторил интонации Тена.

— Вязальщицы могут подумать, что почин Махкамовой угрожает их завтрашним заработкам. Отсюда недалеко до эксцессов.

— Учтем и поправим! — привычно заверила Галина Дмитриевна.

— Пожалуйста, побыстрее. По сути дела, сейчас Шоира противопоставлена коллективу. На этой почве возможны конфликты. Людей надо информировать обо всем, что им интересно. Советуйтесь с ними, и вы увидите, что у Шоиры появятся последователи. В беге побеждает быстрейший, в борьбе — сильнейший. А в работе? Лучший. Идти впереди хотят многие. Так используйте это замечательное свойство человеческой души!

Он уже дал себе слово, что свои исследования начнет с этой девушки, которая, как ему показалось, умеет плыть и против течения.

Следующие два станка обслуживала Ксения Горбунова. Николай Петрович кивнул ей как старой знакомой.

Она же ответила на приветствие официально, не показывая, что знает его.

— Разрешите спросить у вас, — сказал тогда Ракитин, — хотите ли вы работать на трех, на четырех станках? Больше зарабатывать?

Ксения, боевая и громкая Ксюха-Кирюха, не оглядывавшаяся на день вчерашний и иронично спокойная к благам завтрашнего дня, вспыхнула, словно обращенные к ней слова сделали ей больно.

— Вы вот спросили об этом, а из своих хотя бы один догадался, — сказала она с горечью. — Когда бы нас почаще спрашивали, что и как, мы, рабочие, больше бы свое начальство жаловали. Брать ли мне еще станки, об этом подумать надо. Три станка мы иногда берем. Ну, заболеет кто-нибудь или отпросится. Хлопотно это, скажу вам. Четыре станка — это много, тут себя ломать надо. Тут без ног домой будешь возвращаться. Я подумаю. А вам спасибо, что интерес проявили.

— Шоира после смены бодра и свежа, — напомнила Галина Дмитриевна.

— Шоира умеет превозмочь себя. Ей нравится идти впереди всех, ничего другого ей и не надо. А мне свободное время, личная жизнь важнее. В работе я вижу только средство, чтобы все у меня было.

— Ученая ты, Ксения, а ученых переучивать ой как сложно, — сказала Галина Дмитриевна.

И не понравилось Ракитину, как она это сказала. Директор же поморщился, словно от лимона откусил. И заявил:

— Мы не позволим вам чернить нашу лучшую вязальщицу.

— Вы что-то путаете. Зачем мне чернить ее, если мы подруги? — солгала Ксения. — Но мне никто не предлагал работать на четырех станках, и я говорю об этом. Имею право. А нравится вам это или нет, ваше дело.

— Махкамовой мы тоже не предлагали рекорды ставить, она сама вызвалась. И за это ей честь и слава, — сказал директор, словно не замечая брошенного ему упрека.

Прав был директор. И в чем-то права была она, Ксения, которой не давали покоя уязвленное самолюбие и чужие лавры. И конечно же права была Шоира, которой Ксения, распоясавшись, порезала платье за ее правоту. Кто из них был прав изначальной, истинной, а кто — вторичной, вымученной, притянутой за уши правотой, понятной лишь в границах своего крошечного личного мирка?

— Бессовестная и наглая эта Горбунова, — сказал директор в кабинете секретаря парторганизации. — И глаза у нее наглые, и походка, и слова. Мы, видите ли, виноваты, что она до сих пор обслуживает две машины! Что, в ножки падать?

— А можно было бы, — сказал Николай Петрович, умеряя директорское негодование. — В смысле человеческого подхода и создания условий.

— И предложим, не сомневайтесь! Предложим все то, что есть у Шоиры, — охотно согласился директор, подлаживаясь под настроение инструктора. — Вы дали нам очень ценный совет.

Над партийными документами Ракитин просидел до ночи. Он увидел формализм, бумаготворчество. Но все это было продуктом не злого умысла, а неумения, робости перед неприукрашенной действительностью. Решения собраний, как понял Ракитин, состояли из общих фраз не случайно. Общие слова ни к чему не обязывают, и не надо давать поручения, проверять, беспокоиться. Правда, журнал критических замечаний и предложений был аккуратно заполнен. Но он-то и подвел Сычеву. По замечаниям коммунистов не делалось ничего. Шесть раз повторялась запись о том, что в швейном цехе нет питьевой воды.