Чтение онлайн

Шоира порывисто встала, сняла шитую золотом тюбетейку с пышных кос, поддела под нее указательный палец, стала быстро вращать. Остановила резким прикосновением ладони. Снова завращала. Желтый светящийся круг золотого шитья заполыхал искрами. Положила головной убор на подоконник. Заходила по комнате, нервно теребя ладонью ладонь. Свет лампы то выхватывал ее разгоряченное лицо, то оно погружалось в тень. Смятение, вопросы и ответы самой себе возбудили ее чрезвычайно.

— Вам тяжело? Не отвечайте.

— Весь сегодняшний разговор не из легких. Со мной еще никто так не разговаривал, и я ни с кем не была так откровенна. Наверное, у каждого народа есть черты, которые его возвышают. И есть черты, которые привязывают его к прошлому, мешают перенимать то лучшее, что рождается в иной среде. Мой народ трудолюбив, добр и приветлив. Гость несет в дом радость общения, и его встречают как друга. Мой народ уважает мудрость отцов, традиции. Они во многом определяют отношения между людьми и отношения в семье. Мужчина — глава семьи. Так было, значит, так надо. И если женщина будет стоять в обществе выше мужчины, мужчине, который заранее смотрит на себя как на главу дома, рядом с ней будет неуютно. А кто же хочет для себя неуюта? Я думала об этом. Мне, конечно, трудно будет выйти замуж.

— Отсюда вывод не очень-то радостный: общественная работа резко уменьшает шансы девушки-узбечки на счастливую семейную жизнь.

— Пережить это гораздо труднее, чем потерю платья. Но я готова! Я люблю доказывать, настаивать на своем.

— Вы назвали сильные стороны своего народа. А каковы слабые?

— Не вгоняйте меня в краску.

— Русский размах без деловитости тоже не сослужил нам доброй службы. А наше «авось»? Наше прекраснодушие? Они собрали и продолжают собирать такую дань, которую и в рубли уже не переведешь. Хотите, я вам помогу, перекину наводящий мосток. Кто-то сказал, что жизнь на Востоке состоит из проявления уважения и восприятия уважения. Большим и маленьким начальникам здесь по традиции перепадает столько уважения, что для демократии остается совсем мало места.

— Вы это серьезно?

— Ну, не совсем. Но намек в моих словах весьма прозрачный.

— Мы, узбеки, часто ставим знак равенства между властью и вседозволенностью. Отсюда добровольная пассивность подчиненного. Раз вы начальник, вы приказываете, я исполняю, советов вам не даю. Ну, а если я начальник, я командую, и ваши советы мне ни к чему.

— Это ваш директор виноват в том, что вы так думаете. Но это не всегда верно.

— Не всегда, но часто.

— Я знаю прекрасных руководителей узбеков, которые уважают чужое мнение.

— Можно подумать, что вам известны одни эти примеры. Мой вывод не скоропалителен. Мы высоко ставим личное благополучие, благополучие семьи, и ниже — процветание общества. Сколько наших мужчин стремится в сферу обслуживания и за километр обходит завод, стройку! Их не пугает конвейер или башенный кран. Их привлекает возможность что-то иметь сверх заработка. А торговля, мастерские бытового обслуживания позволяют это. Разве это хорошо?

— Ваша убежденность горячая, об нее обжечься можно. Понимаю вашего жениха, который самоустранился. Он получал ожоги. Может быть, он и сейчас дует на больные места.

— Оставим это, пожалуйста!

— Скажите, Шоира, с чего бы вы начали, если бы вас избрали секретарем партийной организации?

— Я бы… разве это возможно?

— В принципе — да, — сказал Николай Петрович.

— Я бы к каждому коммунисту подошла, спросила, что нужно сделать, чтобы на фабрике был порядок.

— Ну, а если директору все это лишние хлопоты и порча крови?

— У меня он ничего не отменил бы. У меня он забегал бы.

— Рядом с вами вязальщица одна работает, Ксения Горбунова. Ее семья времяночку нам сдала. Как вы относитесь к ней? — спросил он после паузы.

— А-а! Мать-одиночка. Иной раз прикусит губу и готова одна против всех стоять. Цели перед ней не поставили.

— А вы поставьте.

— Что ж… если по-доброму… если не приказывать, не пригибать к земле!

— Договорились. Что вы делаете, когда с вами поступают нечестно?

— Как — нечестно?

— Возьмем самое привычное: обсчет в магазине.

— Я требую.

— И помогает?

— Еще как.

— Нужна ли вам помощь?

— Я привыкла сама. Возникнет нужда, я и к вам обращусь, не постесняюсь. Вообще-то я стеснительная, но приказываю себе, и застенчивость отступает и не мешает. Я так научилась управлять собой, что даже горжусь этим. Надо — улыбаюсь, надо — выступаю, надо — возвышаю голос. Умею, как заявил один интеллигент, держать вилку в левой руке, а нож — в правой.

— Вопрос последний, и я кончаю вас истязать. Ваша завтрашняя цель?

— Я стану Героем Социалистического Труда, — сказала она без пафоса, словно речь шла об обыденном. — Я давно настроила себя на это.

Кажется, она подтрунивала над ним. Но в чем-то второстепенном подтрунивала, не в главном. Может быть, над недогадливостью его. Он погрузился в агатовую глубину ее глаз. Теперь в них была спокойная уверенность в себе, и ничего кроме. Она рано уяснила, что живет в век максимальных программ, и выбрала себе одну из них. Скорость обернулась теплым ветром в лицо. Началась гонка. И захватила, и потребовала следующей, более высокой передачи, а потом еще более высокой. Пространство дороги постепенно освобождалось от соперниц. Она стоически сжимала губы. Наверное, это и было счастье.

Я ушел из Катиного дома, чтобы не быть больше с Катей. Это сделало день преотвратным. Тяжесть вины была такой, что я переставал чувствовать себя человеком. Но и этот день, как и другие, был прожит мною. И отказаться от него я уже не мог. Хотел бы, да не дано этого, как не дано брать назад свои поступки, словно ходы в шахматной партии. Отправив Раю домой, я вернулся в институт. Поздоровался с вахтером.

— Извините, Николай Петрович, — обратился ко мне седовласый ветеран войны, — извините, но разрешите сказать вам, что у вас хорошая жена.

— Я знаю это, — сказал я и взглядом дал понять, что не хотел бы продолжения разговора.

Кабинет не спас меня от людей и проблем. Пришла Катя.

— Почему ты без меня? — спросила она.

И осеклась, и замерла, ловя воздух побелевшими губами. Я смотрел мимо нее. Ничего не надо было объяснять. Состояние полнейшей опустошенности, полнейшей выжатости владело мною.

— Мы страдаем, — сказала Катя, обретя дар речи. — Мы попали в иное измерение. Только через все это надо было пройти вчера. Ты меня понял?

Теперь ей было так же тяжело, как мне. Я видел грозные признаки пробуждающегося вулкана. Но остался спокоен. Ее щеки вспыхнули, меня обдало жаром. Она вышла, ничего не прибавив к сказанному. Ей было жалко только одного человека — своего отца.

То один, то другой сотрудник вдруг врывался ко мне, доверительно заглядывал в глаза и, понизив голос до шепота, учил меня жить:

— Послушай, ты уже не мальчик… Все мы не всегда просыпаемся в своих постелях — ну и что? Семья незыблема. Исходи из этого, и у тебя будут женщины и не будет проблем.