Чтение онлайн

— Но разве это плохо? — улыбнулся Ракитин. — Вот ты пошла бы к этому Инжирчику?

— Я? Ну, один раз. Из любопытства. Только не он мной, а я бы им помыкала. Но это все туман и пустота. Это внимания твоего не стоит. Помнишь, ты говорил, что собираешься расспрашивать людей об их нуждах, что тебе это на многое глаза открывает. Расспроси меня!

Он отхлебнул из пиалы терпкого, густого чая. Посмаковал его. Попробовал варенья. Сказал негромко, доверительно:

— Изволь. Устроим вечер вопросов и ответов. Я не трепло и ничего не передам в эфир. Система моя проста. Есть ты, твой мир. Я должен говорить с тобой о том, что тебе интересно. Перенестись в твой мир, поставить себя на твое место и, если это возможно, помочь в твоих начинаниях. Разве ты не хочешь стать лучше?

— Что ж… не возражаю, — сказала Ксения, — Не подумай только, что я день и ночь мечтаю об этом. Я сложившийся человек, и не легко сделать меня лучше. Твои героические усилия могут не увенчаться… Как низко я тогда паду в твоих глазах?

— Ты не падешь и не вознесешься, а останешься такой, какая есть. И в твою душу я не попрусь напролом. Рассказывай!

— Это скучно, наверное. Никаких высот я не покорила. Я и не забиваю этим себе голову. Живу, как умею. Обыкновенная я, понимаешь? Самая из самых. Училась без усердия. И это никого не печалило, кроме мамани, которая какое-то время мечтала о высшем образовании для меня. Могла ли бы я учиться хорошо? Могла бы. Но подруги особенно себя не утруждали, ведь рабочий зарабатывает больше, чем инженер, а отвечает только за себя.

— Что же теперь ты говоришь об этом так, словно передумала? Не обокрала ли ты себя?

— Разве можно измерить то, что утрачено навсегда? Что не сбылось? Профтехучилище дало мне специальность маляра и научило пускать в ход локти. Замужество наградило Надькой и горьким чувством обиды. Ну, было несколько хороших месяцев, вот и все, что я могу сказать о своем замужестве. Водка замутила мужу разум, и одиночество показалось мне избавлением. Я, что ли, мечтала стать матерью-одиночкой? Жизнь так распорядилась. И если ты желаешь знать, что больше всего меня не устраивает, что делает меня ущербной, злой, а то и бессердечной, так знай: одиночество. Так что же, мне всю жизнь теперь ловить крохи, сметаемые с чужих столов?

— Ты не пробовала глубже в себе разобраться? Не провела линию от той легкости восприятия жизни, которая пришла к тебе в юности, к тому, что ты не боролась за своего мужа, не лечила его и рассталась с ним без большой печали?

— Ты прав, я многое делала не так. Мне ведь никто не подсказал, что алкоголиков лечат.

— Вышла бы замуж снова.

— Легко сказать! А хоть один потом ухаживал за мной с серьезными намерениями? Были моменты… после которых не знаешь, куда себя деть, как отмыться. Ну, ты это представляешь: расторопные подружки, теплые компашки, никто никому ничего не должен. Мужьями в таких компаниях почему-то не обзаводятся. Маманя меня вразумляла. У тебя, говорит, два пути: пойти по рукам или одуматься. Я вроде бы одумалась, но счастливее не стала. Я ничего лишнего о себе не сообщила, дорогой Коля Петрович?

— Пока нет, — улыбнулся Ракитин, давая понять, что рад ее откровенности. — Как ты расцениваешь свое положение в родительском доме? Не лучше ли тебе жить отдельно?

— Здесь надежнее. Отец у меня говорун непутевый и бормотушник. А маманю я уважаю. Она, может быть, еще несчастнее, чем я, но виду не показывает. Без меня и Надьки она сникнет. Если ей ни о ком не заботиться, зачем тогда она? Вот я и ответила тебе на вопрос, зачем жить отдельно? Живи я одна, каждый хмырек, у которого кровь взыграла, начнет в сокроватники набиваться. Нет, здесь мне удобнее себя в строгости держать.

— В строгости? — переспросил Николай Петрович.

— Ну, не надо, не надо, придира ты эдакий!

— Ты почему перевелась из маляров в вязальщицы?

— Пили мы там. Шабашки подворачивались богатые, деньги имела. Потом увидела, что привыкаю к спиртному. Тут и маманя со своими поучениями. Я и ушла, отпуска одного лишилась.

— На работе ты сейчас как все?

— Как все. Выделяться не привыкла. Когда ты на виду, все усложняется. И того не делай, и этого не моги. О себе начинаешь думать в третьем лице. Разве это житуха?

— С цеховым начальством лад и взаимопонимание?

— Я делаю то, что мне положено, они — что им.

— Значит, претензий к руководству нет?

— Опасно копить претензии к руководству. Я лучше воздержусь.

— Мастер подготовит для тебя третий станок?

— Вот ты о чем! Хоть завтра. Во вторую смену половина станков стоит. А швейникам вообще лафа: одна смена.

— Так возьмешь еще один станок?

— Пусть меня попросят. Ни в друзья-приятели, ни в последователи патриотических починов еще не набивалась.

— Ксения! Поимей гражданскую совесть. Ты снисходишь, а тут не об одолжении речь.

— Ты прав, я бываю нетактична.

— И непрактична! Ты будешь на хорошем счету и выиграешь в заработке.

— Я поняла. Я сама должна заявить, что беру три станка.

— Лучше четыре. Ты не хуже Шоиры.

— Наверное, хуже, Коля Петрович. Не она мне, а я ей гадость сделала. Один раз мне даже стыдно стало. Сейчас мне не стыдно, но проделать это снова — брр…

— Уж больно странно выразила ты свою неприязнь. Это, знаешь ли, недостойный прием. Недозволенный!

— Ты так считаешь? Конечно, ты старше меня и больше повидал.

— Прибавь: «И директор с тобой за руку здоровался». В чем, по-твоему, Шоира другая?

— О! Она у нас одна такая. Явление в среде рабочего класса! Она, понимаешь, хочет быть первой. Жаждет прямо. Это ее цель, а других целей нет, она не разбрасывается. Она отцу три года назад заявила: «Отпусти ты меня на фабрику, я Героем Социалистического Труда стану, тебя, семью прославлю». Представляешь? Никому в голову не придет такое, а ей пришло. И, думаешь, она не добьется своего? Завтра же добьется. Сейчас она идет на работу и говорит своему портрету на Аллее передовиков: «Здравствуй, Шоира! Мы с тобой своего добьемся». Кстати, уже в партии. Я была на собрании, когда ее принимали. Коммунизм, заявляет, хочу строить коммунистом. С ней не соскучишься. И ведь не вредная. Ох, и серчала я на нее за эту идейность! А сейчас призадумалась. Разъясни, что это, голый карьеризм или здоровый патриотизм?

— Давай вместе посмотрим. Тебе ее старание вредит?

— Нет, конечно.

— А другим?

— Никому. Расцепки-то прежние.

— А польза есть? Фабрика, все мы выиграли или проиграли?

— Польза… Вон ты как это поворачиваешь! Четыре станка в одних руках — это как бы работником больше. В списках его нет, учить-воспитывать не надо, а на самом деле он есть.

— Вот ты и ответила на свой вопрос. Когда человек работает за двоих, от этого всем польза.

— Ксения, возьми, возьми четыре станка, Ракитин плохого тебе не посоветует! — Катя устало опустилась на табуретку, налила себе чаю и теперь немигающе смотрела в строгие, широко расставленные глаза вязальщицы. — Все, что может Шоира, можешь и ты. Я кое-что понимаю в людях: у тебя получится.

— А в Шоире что-то есть! — воскликнул Николай Петрович. — Я, например, не помню, чтобы мои школьные товарищи настраивали себя на трудовые рекорды.

— И я с этим сталкиваюсь впервые, — заметила Катя.

— Слава мне ни к чему! — Теперь в голосе Ксении звучал вызов.

— А что ты о ней знаешь? Многим из тех, кого однажды коснулись ее сверкающие лучи, потом всю жизнь зябко.

— По правде, высокий заработок меня привлекает больше. Я маг японский куплю. Потом, чего я ни добьюсь, я буду только последовательницей Шоиры. — Вызов погас, она улыбнулась как-то виновато, потерянно. — Замуж бы мне. За хорошего человека. Я бы ему все-все делала. Но это уже из другой песни, так, Коля Петрович? Размечталась баба, уйми ты ее! Не бойся, сама уймусь. Итак, в передовики ты меня выдвинул. Что еще входит в твою задачу?