Пернатый змей
Шрифт:
Она уже знала, что это значит — в последний из часов оленя; где-то после пяти.
Казалось, от Рамона до Сиприано, от Хамильтепека и окрестностей озера расстилался, разворачивался новый мир — мягко и неощутимо, как сумерки, которые ложатся, заглушая дневной хаос. Это была тихая, сумеречная новизна, медленно распространяющаяся вокруг, проникая даже в города. Уже и в городах можно было увидеть голубые серапе Кецалькоатля и, когда колокола отбивали часы, над их звоном и шумом машин слышались удары барабанов, что создавало странную какофонию звуков. Даже в столице вновь загремел большой барабан и мужчины, в том числе и одетые по-городскому, останавливались и, подняв вверх лицо и руку, слушали полуденный стих, который знали наизусть, и старались не обращать внимания на металлический звон колоколов.
Металл — противостояние.
Барабаны — стучащее сердце.
Но это был мир металла, мир противостояния. Сиприано, представлявший со своими солдатами необыкновенную силу, несмотря на ненависть, которую вызывал у других людей, облеченных властью, был за то, чтобы на металл ответить металлом. За то, чтобы Монтес объявил, что религия Кецалькоатля есть официально признанная религия Мексики. И армия поддержит его.
Но Рамон сказал:
— Нет! Нет! Предоставим ей распространяться самостоятельно. И подождем немного, пока можно будет объявить тебя живым Уицилопочтли и твои люди получат красно-черные серапе с изображением свернувшейся змеи. Тогда, возможно, нам удастся устроить открытое бракосочетание тебя и Катерины, и она станет матерью среди богов.
Все это время Рамон, как мог, старался избежать возникновения противостояния и ненависти. Он написал открытое письмо с обращением к духовенству, в котором говорилось:
«Разве могу я быть врагом католической церкви? Я — католик из католиков. Я не против вселенской церкви и чтобы ее столицей был Рим, если Рим того желает.
Но у разных народов разные языки и разный цвет кожи, и Спасители у них должны быть разные. Высшая тайна одна. Но ее выражений множество.
Бог должен явиться Мексике в серапе и huaraches, иначе Он не Бог для мексиканцев, они не могут признать Его. Нагие, люди просто люди для других. Но поведение, вид, слово отличают одного нагого человека от другого, и в этом тайна жизни. Мы живы постольку, поскольку выражаем себя.
Люди тленны, обособлены и странным образом объединены в своей обособленности. Такими создал нас незримый Бог, одних — с темными лицами, других — с белыми, и соединил по подобию; так канюк — птица, и попугай жарких стран — птица, и маленькая иволга — птица. Но ангел канюков должен быть канюком, и ангел попугаев — попугаем. И одному сладок дух падали, а другому — аромат фруктов.
Священники, которые присоединятся ко мне, не отрекутся ни от веры, ни от Бога. Изменится лишь их речь и облачение, так пеон по одному кричит быку, по-другому — мулам. Те и другие слушаются лишь крика, обращенного к ним…»
Взывая к социалистам и агитаторам, Рамон писал:
«Чего вы добиваетесь? Чтобы все были как вы? А когда каждый пеон в Мексике станет ходить в американском костюме и блестящих черных ботинках, о жизни станет узнавать из газеты, а мужской природой его станет наделять правительство, будете ли вы довольны? Или собственная ваша мужская природа от правительства, что вы ждете, чтобы оно наделило ею остальных?
Пора забыть об этом. Пора отбросить зависть и жалость. Ни один человек еще не становился лучше оттого, что его пожалели, а зависть всегда портила его.
Мы ничего не можем поделать с жизнью, только прожить ее.
Будем же искать жизнь там, где она возможна. И жизнь сама решит проблемы. Но всякий раз, когда мы отвергаем живую жизнь, чтобы решить проблему, мы создаем десяток проблем там, где раньше была одна. Решая проблемы народа, мы заводим народ в ядовитый лес проблем.
Жизнь создает, и определяет, и изменяет проблему. Проблема будет всегда, и всегда она будет иной. Потому ничто не может разрешить никакие проблемы, даже жизнь и условия жизни, ибо жизнь устраняет и упрощает их, оставляет им решаться самим по себе.
Потому мы поворачиваемся лицом к жизни; и от механических часов — к солнцу, от металла — к мембране.
Таким путем мы надеемся уничтожить проблему, поскольку решить ее невозможно. Когда люди рождаются, они рождаются не для того, чтобы нахватать земли или золота. Земля в руках божиих, как и люди. И если вернется старинный общинный строй и совместное пользование землей, это будет очень хорошо. Потому что в самом деле земля не может принадлежать ни одному человеку.
Но когда под ногами трясина, бесполезно пытаться скакать галопом. Можно лишь медленно перебраться через нее. И в нетерпеливом ожидании ребенка, не следует вырывать его из утробы матери.
Ищите жизнь, и жизнь принесет перемены.
Ищите самое жизнь, замирайте на мгновение на рассвете и закате, и жизнь вернется в нас и проведет через все перемены.
Ни при каких обстоятельствах не прибегайте к насилию, кроме как ради защиты себя от насилия. Ибо новые ростки жизни нежны, и лучше десять раз умереть, нежели позволить врагам человечества вырвать их или затоптать. Когда придется сражаться за нежные ростки жизни, сражайтесь, как тигрица или медведица сражаются за своих детенышей.
Все, что есть жизнь, беззащитно, только металл неуязвим. Сражайтесь за беззащитные ростки жизни. Но уж за них сражайтесь со всей отвагой».
Сиприано тоже все время обращался к своим солдатам, и всегда с одним и тем же:
— Мы мужчины! Мы воины!
Но что мы можем сделать?
Идти в бой, чтобы просто погибнуть?
Нет и нет! Мы должны идти в бой, чтобы жить.
Гринго здесь. Мы позволили им прийти. Мы должны позволить им остаться, потому что не можем изгнать их. С помощью винтовок, сабель и штыков мы никогда не сможем изгнать их, потому что у них тысяча там, где у нас один. И если они пришли с миром, позволим им остаться.
Но мы еще не потеряли Мексику. Не потеряли друг друга.
Мы — кровь Америки. В наших жилах кровь Монтесумы.
Для чего мне моя рука? Чтобы только крутить ручку машины?
Она для того, чтобы приветствовать Бога мексиканцев, который на небе.
Она для того, чтобы пожать руку храбрецу.
Сжимать винтовку.
Растить зерно.
Зачем мне колени?
Чтобы стоять прямо и гордо.
Чтобы идти своим путем.
Мои колени — колени мужчины.
Наш бог — Кецалькоатль на голубом небе и алый Уицилопочтли у ворот, смотрящий на нас.
Наши боги ненавидят того, кто преклоняет колени. Они кричат: «Эй! Встань с колен!»
Так что мы можем сделать?
Ждать!
Я человек — такой же под одеждой, как вы.
Разве я огромный? Разве я высокий и могучий, как люди из Тласкалы, например?
Нет. Я мал ростом. Я с юга, там все такие…
Но, тем не менее, разве я не ваш генерал?
А почему?
Я скажу вам.
Я обрел другую силу.
Есть два вида силы: сила быков и мулов, и железа, машин и винтовок, и сила людей, которые не могут обрести другую силу.
И есть другая сила. Та сила, которой вы хотите обладать. И вы можете обладать ею, невзирая на свой рост. Это сила, которая идет из-за солнца. И вы можете обрести ее здесь! — он ударил себя в грудь. — И здесь! — он ударил себя в живот. — И здесь! — он ударил себя по бедрам. — Силу, которая идет из-за солнца.
Когда Сиприано приходил в экстаз, глаза его загорались, а за спиной словно вырастали темные крылья, которые хлопали и сверкали, как крылья гневящегося орла. Его людям тогда виделось, будто он с дьявольским шумом и яростью бьет крыльями, как некий древний бог. И они бормотали с пылающим взором:
— Это Сиприано! Это он! Мы сиприанисты, мы его дети.
— Мы мужчины! Мы мужчины! — кричал Сиприано.
— Но слушайте. Есть два рода людей. Люди, обладающие второй силой, и другие, не обладающие ею.
Когда явились первые гринго, мы лишились второй силы. И падре учили нас: «Покоритесь! Покоритесь!»
Гринго завладели второй силой!
Как?
Как коварные злодеи, они тайком украли ее. Они таились, как тарантул в норе. Потом, когда ни солнце, ни луна, ни звезды не видели его, он — р-раз! — прыгнул и ужалил, и впрыснул яд, и высосал тайну.
Так они завладели тайной воздуха, и воды, и земли. Так металлы стали принадлежать им, и они создали винтовки, и машины, и корабли, создали поезда, телеграммы и радио.
Почему? Почему они создали все эти вещи? Почему им это удалось?
Потому что с помощью коварства они завладели тайной второй силы, которая идет из-за солнца.
И мы должны были превратиться в рабов, потому что обладая только первой силой, потеряли вторую.
Теперь мы возвращаем ее себе. Мы вновь нашли путь к тайному солнцу, которое находится за этим солнцем. Там восседал Кецалькоатль, и дон Рамон наконец нашел его. Там восседает красный Уицилопочтли, и я нашел его. Потому что я обрел вторую силу.
Когда он явится, все вы, которые боретесь, обретете вторую силу.
И, обретя ее, где вы ее почувствуете?
Не здесь! — он ударил себя в лоб. — Не там, не в голове и не в книгах, как коварные гринго. Мы не такие. Мы мужчины, а не пауки.
У нас она будет здесь! — он ударил себя в грудь. — И здесь! — он ударил себя по животу. — И здесь! — он ударил себя по бедрам.
Разве мы не мужчины? Разве не можем обрести вторую силу? Не можем? Разве мы потеряли ее навсегда?
Я говорю: нет! С нами Кецалькоатль. Я нашел красного Уицилопочтли. Вторую силу!