Персональное чудовище
Шрифт:
— Чьё? — прохрипела Алёна. Она слишком глубоко вошла в роль страдалицы и ей было тяжело перепрыгнуть обратно. Но Алёна была прекрасной актрисой, которая сейчас пожинала плоды своей блестящей партии. Она смахнула слезы (не дай бог глаза опухнут!), поправила прическу и ответила (голос обязательно чуть надломленный): — Ах, Софьи. Ну как бы так я ее не проверяла…Мне Даяна посоветовала.
— А Даяна у нас кто? Начальник разведслужбы?
— Дим…
— А Астах? Он проверил эту Софью Арнольдовну?
— Ну, он был занят, да и я как-то забыла…
— Что значит он был занят? — прорычал Дима и впечатал окурок в пепельницу. — Чем он был занят? А ты куда смотрела?
— Но, Димочка…
— Никаких но! — взревел Дима и ударил кулаком по столу. Стоящие в ряд бокалы жалобно зазвенели, а один кажется даже был готов разломиться пополам. — Сколько раз, Алёна, тебе говорить?! Сколько раз?! Ты должна проверять всех и каждого, кто заходит в этот дом! Ты хоть понимаешь, сколько людей целятся мне в спину и только то, что я обезопасил нас со всех сторон, не дает им нажать на курок! Но они могут добраться до вас! До Сергея! Вы — мое слабое место!
— Неужели оно у тебя есть?… — попыталась пошутить Алёна, но получила яростный взгляд, благоразумно умолкла и даже потупила виноватый взор (запоминайте!)
Дима вытащил еще одну сигарету. Нервные затяжки успокоили лихорадочную ярость в груди, и комната наполнилась дымом. Который так ненавидела Алёна. Неужели Дима не чувствует, что уже пропитался этим едким дымом, словно портовый рабочий?! Прям, как его мамаша.
— Ладно, — через минуту спокойно проговорил Дима. Что толку орать на Алену, которая только и умеет, что подбирать шторы в комнату и хвастаться перед такими же беспечными подружками. — Я сам разберусь с Астахом. И с Софьей Арнольдовной. Ты можешь идти.
«Я не твоя подчиненная! Я дочь того, кто вытащил тебя из дерьма, в котором ты и твоя мамаша барахтались!», хотела было вскрикнуть Алёна. Но опять-таки, актерские таланты не пропьешь, поэтому вместо язвительного ответа с подкрашенных губ сорвалось тихое:
— Ладно, Димочка, прости, не доглядела. Но вроде нормальная девушка, только кормит Сережу вредятиной, но с этим я ничего поделать не могу. В следующий раз сделаю замечание…
— Пусть кормит, чем кормила, — отрезал Дима, и Алёна вскинула голову. — Это лучше старых башмаков Астрид.
Шестидесятилетняя француженка Астрид, в накрахмаленном переднике и чепчике, упала бы в обморок, если бы услышала, как patron назвал ее confit из гусиных ножек под эльзаским соусом. Но Диме было все равно на мнение кухарки, как и на мнение большинства людей.
Алена вышла из кабинета мужа, аккуратно прикрыла дверь и направилась в свою комнату. Ничего, она знает, как выплеснуть свою злость и обиду на твердолобого мужа. Она знает способ, который вмиг сотрет из памяти страшные и горькие слова…
— Опять ругаются, — сказал Сергей и поставил музыку на телефоне громе. Соня тоже слышала повышенные тона из кабинета. Нежели Львовы совершенно не думают о том, что их родной сын сидит в нескольких метрах и даже толстые стены и закрытые двери не сдерживают тонкий плач матери и громовой голос отца?
— Сереж, я устала сидеть в четырёх стенах. Выйдем на веранду?
Сережа поднял на нее глаза — печальные, потухшие, и кивнул.
Чуть позже Соня и Серёжа сидели на открытой веранде, пили какао со льдом и наблюдали за красивейшим закатом, который бывает в пригороде Лос-Анджелеса. Багряное солнце коснулось верхушек кустарников ржавыми лучами. Воздух наполнился стрекотом ночных насекомых. Летняя ночь прохладной рукой пригладила фиолетово-сизые лепестки оксалиса.
Мать Сони умерла во время родов, которые длились больше суток и высосали из ослабленной болезнью женщины последние жизненные соки. Соню забрала домой нянька, которую отправил отец, не желавший даже поваляться в роддоме.
В те далекие 80-ые в советских больницах не было понятия «врачебная тайна». Поэтому, когда в крови матери Сони нашли вирус иммунодефицита, весь медперсонал обсасывал и обгладывал эту тему, осуждающе глядел на Кристину Климову, и презрительно одевал защитный костюм, перчатки и маску даже при заполнении карты пациента. Кристине даже не сделали кесарева сечения, которое является обязательным условием появления на свет ребенка при наличии вируса! Соня содрогалась при мысли о том, через что прошла ее бедная матушка! Язвительные смешки, брезгливые кривляния, омерзительные слухи за спиной! В те времена даже с деньгами отца невозможно было достать противовирусную терапию, что уж говорить о том, чтобы обезопасить растущий во чреве плод.
Отец оказался тем самым счастливчиком, которых в мире один к ста, кто устойчив к ВИЧ и является только переносчиком.
Болезнь иссушила бедную Кристину, а тяжелые роды, полное безразличие врачей, одинокие рыдания и мучения роженицы, к которой врачи даже боялись заглядывать — все это свело Кристину в могилу, как только из ее тела родилась новая жизнь. Вместе с добрым сердцем Кристина передала дочери положительные вирусы иммунодефицита.
Все эти истории Соня услышала от сердобольной соседки, единственной, кто помогал и поддерживал молодую Кристину.
Первые годы жизни Соня практически не видела отца. Арнольд Иванович был «большой шишкой с коричневым портфелем», как говорили няни, оправдывая долгое отсутствие отца. И маленькая Соня всегда представляла вместо белобрысой головы отца огромную сосновую шишку, с глазами, носом и губами меж щетин. Эта страшная картина преследовала Соню днем и ночью. Поэтому, когда отец все-таки появлялся на пороге квартиры (кстати, с обычной продолговатой головой и голубыми, как у дочери, глазами), Соня с воплями и плачем убегала в свою комнату и не выходила оттуда до очередного отъезда отца. Который в принципе и не старался выяснить причину очередной истерики, поговорить с дочерью, ласково утешить. Он безразлично пожимал плечами, заходил в кабинет и не выходил оттуда до следующей командировки.
Вот так они жили год за годом, два самых близких человека, кровные родные, спали и ели под одной крышей. Но за эти годы между отцом и дочерью не было сказано и дюжины полноценных предложений.
«Как дела, Софья?»
«Хорошо, папа»
«Как учеба?»
«Спасибо, хорошо»
«У тебя есть все необходимое?»
«Да, папа. Хотя, знаешь…»
И только оробевшая Соня хотела попросить отца о чем-нибудь (да хоть о чем!), лишь бы продлить разговор еще на пару слов, как папа удалялся за дубовую дверь кабинета, погрузившись в свои мысли.
Затем Соня стала слишком большой для няни, но оставлять ее одну во время месячных отъездов было нельзя, и отец нашел отличное решение проблемы. Он отправил Соню в интернат, который находился за тысячи километров от родного дома.
Мрачный интернат из серого кирпича, обнесенный высоким забором, слыл отличной школой для маленьких наследников богатых родителей. Там Соня, несмотря на неустанный контроль и строгий режим, начала общаться со сверстницами во мраке потухших лампочек, под душной пеленой одеяла, где собирались девочки, чтобы пошептаться. И не смотря на равнодушно-вышколенных учителей, скучные уроки и полное отсутствие развлечении, Соня пережила там парочку отличных и сотни хороших дней, и более тысячи ночей, полных девичьих секретов и удушливого смеха до слез.