Персональное чудовище
Шрифт:
Ну как такое можно не заметить?! Вон как Жанат старается устроиться с огромной пизанской башней в штанах. А алые щеки Милы вовсе не отвлекают внимание от бесстыдно торчащих сосков под футболкой.
Конечно, именно это порочное влечение уловила Алёнушка между Сонькой и своим мужем. Алена была довольно хваткой женщиной, нельзя этого не признавать. Если даже глупая Сонька сейчас буквально осязает летающие флюиды между Милой и Жанатом, что уж говорить о зорких зеленых глазах Алёны? Ведь именно перед ней раскрывались эти чувства. Аленка, конечно, тонко улавливала подобные моменты и кинулась защищать свое. А когда ее попытка вытравить Соню из города провалилась, и Дима заговорил о разводе, Алена тут же вызвала папочку на защиту. И тот уже кинулся защищать свое дитятко.
Соня могла лишь пожалеть, что у нее нет никого, на кого она сама бы могла положиться.
Также Соня понимала, что далеко не семейные ценности двигали Елагиным, когда он заявился к Соне с угрозами. Конечно же, та самая корысть и жадность, что сквозили буквально в каждом слове этого недомужчины (как метко заметила Вероника Степановна!), толкнули его примчаться в штаты и подобным образом устранить соперницу своей дочери.
В тот момент, когда Жанат спросил у Сони, не нужна ли ей помощь, Соня почти была готова поделиться с ним об Елагине. Но… Тут же одумалась. Ведь не могла же она подставить под удар Милу и Жаната. Диму и Сережу. Романа и Веронику Степановну. Также своего отца, которого Елагин, при большом желании, может найти. А если бы Соня сделала глупость и рассказала все Жанату, то это желание у Вилория Борисовича точно бы появилось.
В уши Соня вставила наушники и зазвучала знаменитая песня «I will survive» Глории Гейнор, которой Соня подпевала громко и коряво, словно пытаясь сама себя убедить в том, что сможет так же, как певица, выжить после разрушительной любви. В чем Соня очень сильно сомневалась…
Прошло уже почти два месяца с момента отъезда из штатов, а состояние Сони ненамного улучшилось. Все также долгими днями и одинокими ночами ее преследовали мысли о Диме. Боль уже стала глухой и тупой, просто-напросто въевшись в кости и впитавшись в каждую пору, и к ней Соня смогла привыкнуть. Наоборот, теперь какие-то веселые моменты казались Соне чем-то ненормальным, отклонением от того состояния, в котором она должна находиться. Соня будто сама себя наказывала за связь с Димой, и ей казалось, что она не имеет морального права на радость или простую улыбку. Соне казалось, что за ней все с тем же пристальным вниманием следят маслянистые глаза Елагина. И при малейшем намеке на хорошее настроение Сони, Вилорий Борисович будет готов привести в исполнение свои угрозы. Именно поэтому Соне все чудилось, что за ней постоянно кто-то пристально наблюдает и это ощущение не давало ей покоя.
За прошедшие недели Соня скупала все газеты в соседней с клиникой лавке, листала страницы и искала хоть какую-то информацию о Львовых. Шерстила интернет, измучила гугл, меняя запросы. Но не было ничего нового о Диме, ни фотографии, ни статьи. С одной стороны, Соня радовалась этому затишью. Значит, Дима в порядке, ведь его развод не остался бы незамеченным хотя бы для инстаграма, где раньше светская львица Алена Львова блистала в обнимку с голливудскими знаменитостями. Но, с другой стороны, Соня не могла не думать о том, что Дима все-таки вернулся в семью… Значит, решил не рушить свой брак. С логической точки зрения, этот поступок был правильным, тем более, самым лучшим для Сергея. Ведь прожил же Дима все эти годы в браке с самой ядовитой змеей тихоокеанского побережья, так же и проживет остальные годы.
А что до Сони… Она уже и забыла, что значит искренне улыбаться, а не выдавливать из себя наигранный смех и не скрывать свою боль за легкомысленной маской. Иногда казалось, что эта ее глиняная маска трещит по швам и расходится в мелких трещинах на сведенных судорогой мышцах лица. Разломы эти увеличиваются и проявляют ту искренность, что спрятана под толстым слоем клоунского грима.
Бывали моменты, когда, находясь наедине сама с собой в безукоризненных стенах люкса, Соня могла показать ту себя, что запрятана глубоко внутри, скрыта за сценической ролью, прикрыта декорациями, с нарисованной широкой улыбкой на дрожащих губах.
Соня взвывала, впиваясь в подушку зубами, и грудь ее заходилась в рыданиях, пока сердце с бешенным стуком переполнялось тоской о Диме. И в эти моменты боль обнажала свою сущность, проявляясь искривленной маской в полных отчаяния голубых глазах Сони. Боль скалила иссушенные и искусанные губы в кривой гримасе, выуживая из этих уст стоны боли и бессилия. Боль проводила ледяными пальцами по судорожно сведенному телу Сони, которое сотрясали рыдания.
И именно эта боль приносила Соне на позолоченном подносе яркие полароидные снимки, полные тех минут и мгновении, что она провела рядом с Димой.
Вот на этом снимке Соня любуется четким профилем Димы, пока он скользит прищуренным взглядом по каким-то бумажкам во время короткой остановки на красном свете светофора.
А тут Дима наклоняется к Соне, и она даже сейчас осязает под ладонями мускулы на его широкой груди, и кончики ее ледяных пальцев согреваются от прикосновения к любимому телу.
Здесь же, вот на этом снимке, гляньте, Дима входит в нее мощными толчками, удерживая широкими ладонями за талию, вбивается горячим членом так глубоко, что Соня теряет связь с реальностью, и лишь вырываются громкие стоны из саднящего горла, и тело пылает в экстазе, когда Дима изливается в ней, делясь частью себя.
Но вот боль решила, что на сегодня с Сони достаточно. Поэтому она узловатыми пальцами собирает фотоснимки в пачку, вырывает из белых пальцев Сони приятные воспоминания, и вместо счастья и любви вдыхает в легкие стылый воздух, наполненный чернильной тоской и безысходностью, от которой Соня все громче и тоскливее завывает, обнимая колени и прижимая их к груди, стараясь спрятать от боли свое сердце. Но куда там…
Боль уже сжала сердце в корявых пальцах.
Кажется, даже чувствительная и мягкая Мила поверила в игру Сони. Лишь время от времени Соня, слишком сильно уйдя в себя, ловила на себе внимательный взор подруги.
— Сонь, ты в порядке? — спрашивала Мила тихо и осторожно.
— Ой, дорогуша, ну что у меня может быть не в порядке? — усмехалась Соня, лёжа на диванчике, рядом с кушеткой Милы, и попивая мартини. — Я живу на полном обеспечении цербера. Пребываю в одной из самых дорогущих клиник страны, хлещу мартини. Рядом со мной такая красотка, — подмигивание подруге. — Уж кому-кому, а мне грех жаловаться на жизнь.
Тогда Мила протягивала свою тонкую руку, покрытую синяками и утыканную капельницами, и тихо говорила:
— Соня, пожалуйста, если ты хочешь о чем-то поговорить, поделись со мной.
И, глядя в чистые искренние глаза Милы, Соня только-только хотела, как на духу, выложить ей все, что с ней случилось за последние месяцы! Но…
Мила сама нуждалась в уходе и заботе, и находилась под пристальным вниманием врачей. А еще, стоит только Миле узнать тайну Сони, как она тут же кинется к Жанату. А ему и вилы в руки не давай, он и без того похож на выходца из самых черных глубин ада, готовый обрушить свою ярость на голову обидчика. И лишь Миле удавалось хоть как-то раздобрить этого цербера…
Поэтому, в ответ на внимательный взор подруги, Сони лишь отшучивалась:
— Все путем, Милка-шоколадка. Тебе лучше подумать, как ты справишься со своим цербером, когда он тебя до постели дотащит. А то, я смотрю, вы скоро всю клинику сожжете своими пла-а-аменными взорами.
И Мила вновь краснела, хихикала и шутливо кидала в Соню сухие хлопья, что приносили ей на завтрак. А Соне лишь оставалось, что кривить губы в задорной усмешке, сдерживая слова, что клокотали в ноющей груди.