Чтение онлайн

Генрих устроил пир по случаю моего отбытия в родильные покои. На этом обеде в качестве почетного гостя присутствовал испанский посол Родриго Гонсальва де Пуэбла, маленький темноволосый человечек весьма привлекательной наружности. Посол низко поклонился, поцеловал мне руки, а затем горделиво выпрямился, сияя улыбкой, словно был уверен, что и я тоже сочту его невероятным красавцем.

— Посол предлагает для принца Артура некий весьма выгодный брак, — тихо сообщил мне Генрих. — Речь идет о младшей испанской принцессе, инфанте Екатерине Арагонской.

Я перевела взгляд с улыбающегося лица Генриха на щеголеватого посла и поняла, что должна быть довольна.

— Какая прекрасная идея! — воскликнула я. — Но, по-моему, они еще слишком юны, чтобы…

— Это всего лишь помолвка, которая поможет скрепить договор между нашими странами, — уклончиво пояснил Генрих и, кивнув послу, повел меня на наши обычные места во главе стола, подальше от чужих ушей. — Дорогая, — зашептал он, — это не просто отличная возможность заставить Испанию действовать в наших интересах, но и обрести постоянного союзника в борьбе с Францией. Тогда я смог бы наконец добраться до этого мальчишки! Испанцы обещают в случае заключения помолвки заманить проклятого самозванца к себе под предлогом установления с ним союзнических отношений. А затем они доставят его в Гранаду и передадут нам.

— Он не поедет! — с уверенностью сказала я. — С чего ему оставлять в Шотландии молодую жену и отправляться в Испанию?

— Поедет, — возразил Генрих, — ему очень нужна поддержка Испании, если он намерен сразиться с нами за трон. Вот только испанцы выступят как наши союзники. Собираясь выдать свою инфанту за нашего Артура, они по нашей просьбе возьмут мальчишку в плен. Им это, кстати, тоже выгодно: тогда они будут уверены, что их будущих зять — единственный наследник английского трона. Таким образом, наши интересы совпадают. И потом, они сами совсем недавно оказались на троне и прекрасно понимают, как важно отстоять свое право на управление королевством. Помолвка их принцессы с нашим принцем станет смертным приговором этому мальчишке! Правители Испании столь же сильно, как и мы, захотят его смерти.

Придворные, уже сидевшие за столами, встали, приветствуя нас. Ко мне подошел служитель с чашей, полной теплой надушенной воды, я обмакнула пальцы, вытерла их полотенцем и растерянно пробормотала:

— Но, муж мой, как же…

— Ни о чем сейчас не думай! — быстро сказал Генрих. — После родов, когда ты поправишься и вернешься ко двору, мы обо всем этом снова подробно поговорим. А теперь тебе предстоит, выслушав ото всех добрые пожелания, отправиться в родильные покои и не думать ни о чем, кроме успешного завершения твоей беременности. Я очень надеюсь, Элизабет, что ты родишь мне еще одного сына!

Я улыбнулась, делая вид, что его слова меня успокоили, и окинула взглядом обеденный зал. Посол де Пуэбла был усажен над соляным погребом, как почетный гость, и я подумала: неужели этот смазливый коротышка настолько двуличен и настолько закоснел в своих амбициях, что способен пообещать дружбу двадцатидвухлетнему мальчишке и спокойно его предать, послать на эшафот? Посол, видно, почувствовал мой взгляд, посмотрел на меня и так мерзко улыбнулся, что я сразу решила: ну да, такой он и есть!

Я шла в родильные покои с тяжелым сердцем. Меня еще не отпустила тоска по моей маленькой Элизабет, и я опасалась, что роды будут затяжными и трудными. Такими они и оказались. Моя сестра Анна, сопровождавшая меня, сперва смеялась и говорила, что ей это только на пользу: она как раз научится, как и что нужно делать, поскольку ей тоже скоро рожать. Однако то, что творилось со мной, сильно ее напугало. После нескольких часов мучительных схваток мне дали крепкого родильного эля, но больше всего мне хотелось, чтобы рядом оказалась моя мать. Только взгляд ее серых глаз смог бы заставить меня сосредоточиться, только она, нашептывая мне что-то о реке и покое, сумела бы помочь мне перетерпеть эту невыносимую боль. Где-то около полуночи я почувствовала, что дитя вот-вот родится, и, присев на корточки, точно крестьянка, сильно потужилась; вскоре я услышала слабый плач ребенка и сама тоже заплакала — от радости, что все позади и ребенок уже родился, и от чудовищной, непреодолимой усталости. В конце концов мой тихий плач перерос в такие рыдания, что, казалось, у меня сердце разрывается. Меня терзала тоска — я боялась, что так никогда и не увижу своего брата, никогда не встречусь с его женой, а их сын, двоюродный брат моей новорожденной дочки, никогда не сможет с ней поиграть.

Даже когда я уже спокойно лежала на своей высокой кровати, и мне уже подали мою девочку, и мои фрейлины наперебой принялись хвалить меня за мужество и подносить мне подогретый эль и засахаренные фрукты, мне казалось, что я буквально окутана одиночеством, как саваном.

Мэгги была единственной, кто заметил мою тоску и мои слезы; она быстро утерла мои мокрые щеки мягким льняным лоскутком и спросила:

— В чем дело?

— Я чувствую себя последней в роду и совершенно одинокой!

Нет, она не бросилась меня утешать; она даже не попыталась притворно мне противоречить, ссылаясь на моих многочисленных сестер и детей, на мою новорожденную дочурку; она не стала радостно ворковать над малышкой, которую уже спеленали и приложили к груди кормилицы. Мэгги выглядела почти такой же мрачной и усталой, как я сама; она целую ночь провела на ногах, заботясь обо мне, и лицо ее было так же мокро от слез, как и мое. Нет, она не стала меня разубеждать. Она просто молча взбила подушки, поудобнее устроила меня на них и лишь потом тихо сказала:

— Мы и есть последние в роду. Я не могу и не стану утешать тебя всякими фальшивыми словами. Мы действительно последние в роду Йорков. Ты, твои сестры, я и мой брат. И, возможно, Англия никогда больше не увидит Белой розы.

— Ты получила какие-то известия от Тедди? — насторожилась я.

Она покачала головой.

— Я пишу ему, но он не отвечает. И посещать его мне не разрешено. Думаю, Тедди для меня потерян.

Мы назвали нашу дочку Мэри в честь Пресвятой Богородицы. Это была изящная хорошенькая малышка с темно-синими глазами и черными, как гагат, волосами. Она хорошо кушала, хорошо развивалась и во всех отношениях была здоровым и крепким ребенком. И хотя я никак не могла забыть ее бледную золотоволосую сестренку, заботы о новорожденной несколько отвлекли меня и чудесным образом успокоили. Когда я видела, как это новое дитя Тюдоров мирно посапывает в колыбельке, у меня становилось теплее на душе.

Но, выйдя из родильных покоев, я обнаружила, что наша страна снова готовится к войне. Генрих, заглянув на минутку в детскую, только посмотрел на маленькую Мэри, которую я прижимала к груди, но даже на руки ее не взял.

— Сомнений нет: король Шотландии намерен вторгнуться на нашу территорию и во главе своей армии поставил этого мальчишку! — с горечью бросил мой муж. — А мне не удалось собрать на севере практически никакого войска, да и половина тех, кто пошел мне служить, чтобы сражаться с шотландцами, говорят, что, скорее всего, сложат оружие, если увидят на боевых знаменах противника белую розу. Они готовы защищать свои земли от врага, но с радостью перейдут на сторону принца Йоркского. Нет, поистине это королевство предателей!

И я, держа дочку на руках, вдруг почувствовала, что с ее помощью, точно взяткой, пытаюсь усмирить гнев короля. Возможно, где-то там, в Шотландии, и существует принц Йоркский, готовящий свое войско к войне против нас, но здесь, в нашем любимом дворце Шин, я только что родила своему мужу еще одну принцессу Тюдор, а он не желает даже взглянуть на нее!

— А нельзя ли как-то убедить короля Якова, чтобы он не заключал союз с… «этим мальчишкой»?

Генрих искоса на меня глянул.

— Я уже предложил ему кое-что, — признался он. — И мне все равно, понравится это тебе или нет. Нам этот союз очень нужен, но я сомневаюсь, чтобы из моей затеи что-нибудь вышло. Так что, возможно, ее и не придется туда отсылать.

— Кого это «ее»?

Он снова посмотрел на меня — как бы украдкой, пряча глаза.

— Маргарет, естественно. Нашу дочь Маргарет.

Я вытаращила глаза: может, он сошел с ума?

— Но нашей дочери всего шесть лет, — сообщила я, словно он сам об этом не знает. — Неужели ты хочешь выдать ее за короля Якова? Ведь ему — сколько ему там? — ну, во всяком случае, гораздо больше двадцати.

— Да, я намерен предложить ее ему в жены, — подтвердил мои опасения Генрих. — Когда Мэгги достигнет брачного возраста, разумеется. Ему тогда будет всего лишь слегка за тридцать. Не так уж он и стар для нее.