Чтение онлайн

— Ты не против этого брака? — спросила я у Анны.

Она лишь спокойно на меня глянула. Ей было уже девятнадцать, и ее успели предложить в жены чуть ли не всему христианскому миру.

— Замуж мне действительно пора, — сказала она. — И ведь, согласись, могло быть гораздо хуже. А Томас Хауард — человек, подающий надежды, и я думаю, что благодаря милостям короля он сумеет подняться достаточно высоко. Впрочем, сама увидишь. Теперь Хауард на все готов ради Генриха.

А Генрих, не тратя времени даром из-за им же назначенного брака, вновь погрузился в разбирательства сложного дела о мешке с печатями, ибо список тех, кто буквально с самого начала предавал его, все рос.

Джаспер Тюдор, единственный человек, которому Генрих мог безоговорочно доверять, возглавил судебную комиссию и вместе с одиннадцатью лордами и восемью судьями тащил в суд каждого, кто когда-либо упоминал об «этом мальчишке» или хоть раз шепотом назвал имя принца Ричарда. Перед Джаспером представали священники, клирики, чиновники, знатные лорды и члены их семей, их слуги и сыновья — это был некий ужасающий парад людей, которые брали у Тюдора деньги, приносили Тюдору клятву верности, но при этом считали, что «этот мальчишка» и есть настоящий король. Многие лорды, несмотря на высочайшее положение в обществе, несмотря на все то богатство, которое они обрели благодаря Генриху, готовы были рискнуть и своими интересами, и своим состоянием ради «этого мальчишки». Казалось, их непреодолимо влечет к нему; они следовали за этой звездой, более яркой и более заманчивой, чем звезда Тюдора, отбросив всякие мысли о собственном благополучии. Они были готовы подобно христианским мученикам принять страдания за Дом Йорков, дав обет чести, рискуя собственной безопасностью и посылая «мальчишке» слова любви и преданности, написанные их рукой и скрепленные печатью с их фамильным гербом.

За свою веру они уплатили тяжкую цену. Знатных лордов прилюдно обезглавили, а простых людей сперва повесили, а потом еще живыми вынули из петли, вспороли им животы, вытащили внутренности и сожгли на глазах у несчастных, заставляя их, истерзанных болью, с выпученными безумными глазами, смотреть на это; а когда они наконец испустили дух, их четвертовали, и куски их тел сначала свалили в общую кучу, а затем разослали по всему королевству, чтобы их выставили у городских ворот, на перекрестках и на деревенских площадях.

Это, как надеялся Генрих, научит его подданных хранить верность своему королю. Но я-то лучше знала своих соотечественников; я прекрасно понимала, что из этих судов и казней они извлекут лишь один урок: наиболее достойные и мудрые люди, а также люди богатые, пользовавшиеся невероятными привилегиями, как, например, сэр Уильям Стэнли, и столь же осведомленные и изворотливые, как он, дядя самого короля, готовы были даже умереть за этого самозванца; их веру в него не сломило ничто — ни бесчисленные казни, ни отвратительное издевательство над телами казненных.

Уильям Стэнли шел на эшафот молча; он не просил о помиловании, не предлагал сорвать маски с других предателей. И это гордое молчание было для него наилучшим способом прилюдно заявить, что именно «этого мальчишку» он считает истинным королем Англии, а Тюдор — всего лишь претендент, каковым он и являлся всегда, в том числе в день своей победы при Босуорте. Казалось, ничто не могло прозвучать более оглушительно, чем молчание Стэнли; ничто не могло ярче заявить о законных претензиях «этого мальчишки», чем оскаленные черепа его многочисленных сторонников на воротах каждого английского города, ибо все это заставляло задуматься о тех причинах, которые побудили стольких людей пойти на риск и умереть такой страшной смертью.

Генрих посылал одну комиссию за другой, приказав искать предателей в каждом графстве и надеясь, что так ему удастся искоренить предательство. Я же была уверена: единственное, чего он со своими комиссиями добьется — это докажет народу, что предатели у нас повсюду, а король Генрих боится даже болтунов, треплющих языком в пивных, и одно лишь появление на любой рыночной площади его гвардейцев-йоменов уже создает весьма благоприятную почву для сплетен. Поведение короля свидетельствовало о том, что он, точно малое дитя, страшится темноты и отказывается лечь в постель и спать спокойно, воображая, что ему отовсюду грозит нечто ужасное.

Джаспер Тюдор вернулся в Вестминстер, прочесав всю страну в поисках предателей; он почернел от усталости и выглядел совершенно измученным. Ему все-таки было уже шестьдесят три, и он еще десять лет назад решил, что главная цель его жизни достигнута, возведя на престол своего любимого племянника после впечатляющей победы при Босуорте, в сиянии славы и мужества. Но теперь оказалось, что одной победы было мало, что даже павшие продолжают сражаться с Тюдорами, привлекая на свою сторону по десять, двадцать, а то и по сто тайных врагов нынешнего короля. Получалось, что Йорки так и не были побеждены, они просто временно отступили в тень. И Джасперу, который всю жизнь с ними сражался и почти двадцать пять лет был вынужден провести в ссылке, за пределами любимой родины, уже начинало казаться, что никакой великой победы при Босуорте и не было. Йорки вновь перешли в наступление, и Джаспер был вынужден, собрав все свое мужество, найти в себе силы для нового сражения. Но теперь, увы, он чувствовал себя уже стариком.

Жена Джаспера, моя тетя Кэтрин, провожала его в ответственную поездку по стране, покорно склонив голову, но лицо ее словно окаменело от горя. По меньшей мере половина тех людей, которых ее мужу предстояло арестовать и повесить, были верными слугами Дома Йорков и ее личными друзьями. А вот миледи, моя свекровь, которая, как я предполагала, влюбилась в Джаспера еще в те дни, когда осталась юной вдовой, а он оказался ее единственным другом и помощником, смотрела прямо на него горящими голодными глазами и, казалось, готова была упасть перед ним на колени и молить его снова спасти ее сына. Все трое Тюдоров — король, его мать и его дядя — словно окончательно ушли в себя, съежились, выставили наружу колючки и никому больше не доверяли.

Лорд Томас Стэнли — ему брак с леди Маргарет, пусть и заключенный без любви, в итоге принес величие, тогда как его пасынок, Генрих, в нужный момент получил от него немалую армию, — был исключен из этого узкого круга, ибо и на него упала тень предательства, совершенного его родным братом, ныне казненным. Но если Тюдоры не могли доверять ни деверю королевы-матери, ни ее мужу, ни прочей своей родне, которую они прежде осыпали почестями и деньгами, то кому же они могли оказать доверие?

Никому. Они никому больше не доверяли и опасались каждого.

Ко мне Генрих по вечерам больше не заглядывал. Страх, вызванный активностью «этого мальчишки», был так велик, что королю и в голову не приходило сделать себе еще одного наследника. Впрочем, у него уже имелись столь необходимые всякому королю сыновья: Артур и его младший братишка Генрих. На меня мой супруг смотрел с таким отвращением, словно не мог даже представить себе, что я могла бы родить ему еще одного ребенка; ведь этот ребенок, естественно, оказался бы наполовину Йорком, а значит, наполовину предателем. Теплые, доверительные, почти любовные отношения, которые только-только начали прорастать меж нами, теперь словно вымерзли под ледяным дыханием его страхов и недоверия. Свекровь посматривала на меня косо, муж, ведя меня под руку к обеду, едва касался моих пальцев, но я всегда шла с высоко поднятой головой, точно предатель сэр Уильям, и отказывалась признавать себя «смиренной и раскаявшейся».

Нет, я отнюдь не чувствовала себя пристыженной, но, чувствуя обращенные на меня взгляды придворных, все же не осмеливалась встретиться с кем-то из них глазами и улыбнуться в ответ. Трудно было понять, кто в данный момент мне сочувственно улыбается: может быть, тот, кто считает меня несчастной женщиной, страдающей от жестокосердия мужа, вновь утратившего только что приобретенную привычку проявлять доброту к ближним и теперь сильнее, чем когда бы то ни было, сомневающегося в своем предназначении? А ведь Генриху всю жизнь внушали, что его судьба — быть королем. А может быть, мне улыбался кто-то из заговорщиков, радуясь тому, что не был обнаружен, и думая, что я с ними заодно? Или же тот, кто заметил, как король достал из мешка печать моей матери, и теперь предполагает, что и моя собственная печать где-то там, на дне пресловутого мешка?