Чтение онлайн

— Да, мальчик наконец-то вернулся домой. И эти огни освещают ему путь.

На следующий день Генрих точно божья гроза помчался на запад в сопровождении целого отряда своих гвардейцев, не сказав мне ни слова на прощанье. Он намеревался как можно быстрее собрать войско и посетить замки на землях, принадлежавших Стэнли, питая отчаянную надежду, что их обитатели остались ему верны, хоть сам он и не доверял никому из них. Он не попрощался даже с детьми, даже в детскую не заглянул, даже к матери своей не подошел за благословением. Миледи, до смерти перепуганная его внезапным отъездом, теперь все время проводила в часовне Вустера; она молилась, коленопреклоненная, на каменном полу и не возвращалась даже к завтраку, поскольку соблюдала строгий пост, то есть буквально морила себя голодом, надеясь вымолить для сына благословение Господне. Ее тонкая шея, торчавшая из воротника черного платья, была красной и воспаленной, поскольку она, умерщвляя плоть, носила под платьем, на голом теле, колючую власяницу, а кожа ее от недоедания стала невероятно сухой и тонкой, как старая бумага. Джаспер Тюдор, естественно, уехал вместе с Генрихом; точно старый боевой конь, он просто не знал, как это — остановиться и отдохнуть.

До нас долетали смутные слухи о том, что «этот мальчишка» высадился на востоке страны, в городах Халл [60] и Йорк, как когда-то высадился там и мой отец, с победой вернувшийся из вынужденной ссылки. Выходило, что «этот мальчишка» во всем следует примеру короля Эдуарда, как его истинный сын и наследник.

Затем мы услышали, что из-за сильных ветров корабли претендента сбились с курса, и ему пришлось высаживаться на юге Англии, а там не имелось достаточных сил для защиты побережья, кроме архиепископа с небольшим войском и нескольких местных отрядов. Что же могло помешать «мальчишке» двинуться оттуда прямиком на Лондон? Собственно, преградить ему путь было некому, и некому было оказать ему достойное сопротивление.

Гвардейцы Генриха без предупреждения влетели на конюшенный двор, и конюхи бросились распрягать и чистить измученных лошадей, а люди, покрытые дорожной пылью, стали молча подниматься по черной лестнице в свои комнаты. Они не кричали, требуя горячей воды и эля, не хвастались и ничего не рассказывали о своем путешествии; они вернулись во дворец примолкшие, исполненные мрачной решимости и явно страшащиеся поражения. Два вечера Генрих обедал вместе со всеми, но лицо его выглядело совершенно окаменевшим, словно он напрочь забыл, что обязан всегда улыбаться, как истинный король. В первый день, зайдя за мною, чтобы отвести меня в обеденный зал, он вместо приветствия обронил, точно выплюнул, всего два горьких слова:

— Он высадился! — Но пока мы шли в зал и все рассаживались по местам, он все же кое-что успел мне пояснить: — У него было не так уж мало людей, однако, увидев наши оборонительные сооружения, он поспешил сбежать, как последний трус. Моим гвардейцам удалось перебить несколько сотен его людей, а потом они, безмозглые дураки, его упустили! Они позволили его кораблю отчалить, и мальчишка попросту удрал от них!

Я не стала напоминать мужу, как он сам однажды, подойдя к берегу и обнаружив там приготовленную для него ловушку, быстренько развернулся и поплыл прочь, на сушу так и не высадившись. Кстати, тогда его тоже называли трусом.

— И где же он теперь?

Генрих холодно на меня глянул, словно пытаясь угадать, насколько безопасно сообщать мне о местонахождении «этого мальчишки».

— Кто его знает? Возможно, направился в Ирландию. Ветер дул в западном направлении, так что вряд ли он смог высадиться в Уэльсе. Тем более уж Уэльс-то должен быть верен Тюдорам. Да мальчишка и сам сразу это поймет.

Я промолчала. Мы оба прекрасно понимали, что теперь, пожалуй, ни про одно графство нельзя сказать с уверенностью, что оно хранит верность королю Тюдору. Я машинально вытянула руки, и слуга, облив их теплой водой из кувшина, подал мне надушенное полотенце.

Генрих тоже вымыл и вытер руки, швырнул полотенце своему пажу и с неожиданной энергией сообщил мне:

— Я взял в плен человек сто шестьдесят из его войска! Среди них есть и англичане, и иностранцы. Но все настоящие предатели и бунтовщики!

Я даже спрашивать не стала, что он намерен сделать с этими людьми. Заняв свои места за столом, мы повернулись лицом к придворным и принялись за обед.

— Я разобью пленников на группы и отошлю под стражей в разные города; пусть их там повесят на рыночной площади, — вдруг снова с холодным воодушевлением заговорил Генрих. — Пусть все видят, что будет с теми, кто пойдет против меня. И этих людей я буду судить за пиратство — не за предательство. В таком случае я буду иметь право казнить всех, в том числе и иностранцев. Французы и англичане будут висеть рядышком, а люди, глядя на их разлагающиеся тела, поймут, что нельзя ставить под сомнение мои права на английский трон, даже если ты родился не в Англии!

— Значит, ты их не помилуешь? — спросила я, когда нам налили вина. — Ни одного? Не захочешь проявить ни капли милосердия? А ведь ты сам всегда повторял, что хороший политик должен уметь в нужный момент проявить милосердие.

— Да какого черта я должен их прощать?! Они выступили против меня, короля Англии! Они пришли сюда с оружием, чтобы воевать со мной и свергнуть меня!

Я склонила голову, столь силен был взрыв его яростного гнева, и поняла, что весь двор тоже это заметил. А Генрих продолжал с каким-то варварским наслаждением:

— Впрочем, и остальные, те, кого я казню в Лондоне, тоже умрут как пираты! — Гнев его внезапно улегся, и он уже улыбался мне.

Я покачала головой и устало промолвила:

— Я не понимаю, что это означает. Что на этот раз посоветовали тебе твои ближайшие друзья?

— Они рассказали мне, как обычно наказывают пиратов, — с какой-то жестокой радостью сказал он. — Именно так я и прикажу умертвить этих людей. Я прикажу привязать их к сваям причала святой Екатерины в Уоппинге. Хотя эти предатели прибыли из-за моря, чтобы воевать со мной, но я объявлю их виновными в пиратстве. Короче, их там привяжут, а потом начавшийся прилив станет постепенно, неторопливо к ним подкрадываться; сперва вода начнет лизать им ноги, потом доберется до колен, потом будет заплескиваться в рот, и они дюйм за дюймом начнут тонуть, пока вода хотя бы на фут выше их голов не поднимется. Как ты думаешь, это научит жителей Англии понимать, как поступают с бунтовщиками? Это научит их не устраивать мятежей и заговоров против Тюдоров?

— Не знаю, — честно призналась я. Мне было трудно дышать; мне казалось, что это меня привязали к сваям причала, и поднимающийся прилив уже заплескивает воду мне в рот, несмотря на крепко сжатые губы, заливает мои щеки, глаза, поднимается все выше, выше… — Надеюсь, что это будет для них хорошим уроком.

Через несколько дней Генрих снова уехал; ему не сиделось на месте, и он вместе со своими гвардейцами без конца объезжал центральные равнины Англии; а потом мы узнали, что «этот мальчишка» высадился в Ирландии, осадил замок Уотерфорд и ирландцы во множестве стекаются под его знамена. Было похоже, что правление Генриха в Ирландии уже низвергнуто.

Днем я старалась непременно отдыхать; на этот раз беременность давалась мне тяжело, и я постоянно чувствовала себя усталой, так что гулять у меня не было сил. Мэгги все время была со мной, как всегда, занятая шитьем; она-то и приносила мне новые слухи об Ирландии, которая стала совершенно неуправляемой. Говорили, что англичан там совершенно не признают и провозглашают своим правителем «этого мальчишку». Мэгги сказала, что ее мужу, сэру Ричарду, придется отправиться на этот остров, ставший чрезвычайно опасным, и Генрих приказал ему взять с собой немалое войско, чтобы иметь возможность противостоять «этому мальчишке» и его союзникам, которые буквально обожают его. Однако еще до того, как сэр Ричард успел отправить в Ирландию суда с вооруженными воинами, осада была снята без предупреждения, и неуловимый «мальчишка» в очередной раз скрылся в неизвестном направлении.

— Где же он теперь? — спросила я у Генриха, когда тот снова готовился к выезду в сопровождении отряда йоменов, вооруженных до зубов и облаченных в доспехи и шлемы, как во время военной кампании. Наверное, Генрих ожидал нападения врага где-нибудь на горной дороге в центре своей собственной страны.

— Не знаю, — с мрачным видом бросил он. — Ирландия — это настоящая предательская трясина. Кто знает, где он прячется — может, на болотах, а может, в горах. Мой представитель в Ирландии, Пойнингз, признается, что ему никто не подчиняется, что он утратил всякий контроль над людьми, что ему ни о чем не докладывают. Этот мальчишка — точно призрак, о котором все слышали, но увидеть его невозможно. Нам известно, что ирландцы прячут его, но где они его прячут, мы не знаем.