Чтение онлайн

18 февраля делегация Рады, всё ещё пребывавшая в Брест-Литовске, ибо вернуться ей было просто некуда, подписала с представителями Берлина и Вены военное соглашение. В соответствии с ним немецкие и австро-венгерские войска и получали возможность занять Украину для обеспечения на её территории «мира и порядка». А также для поддержания дальнейшего существования самой Рады и её правительства.

19 февраля вооружённые силы Центральных держав, главным образом, лансвер (резервные части), а также две дивизии, сформированные из пленных украинцев (в Германии – «Синяя», в Австро-Венгрии – Казацко-стрелецкая или «Серая»), начали оккупацию давно вожделенного ими края.

Лишь 27 февраля Рада объявила о границах той территории, которую решила считать «своей». Вернее, таким образом определяла пределы германо-австрийского захвата. Как и год назад, посчитала, что исторически и этнографически «чисто украинскими» являются Волынская, Черниговская, Киевская, Полтавская. Харьковская, Подольская, Херсонская и Екатеринославская губернии, четыре уезда Воронежской и два – Курской, Кубанская область без Новороссийска. Посчитала, что того недостаточно (для себя или Германии с Австро-Венгрией?) и потребовала от России при подписании с ней мирного договора ещё и заведомо невозможного – губерний Черноморской и Ставропольской, а также Ростовского и Таганрогского округов области Войска Донского.22

А накануне вторжения на Украину, 18 февраля, немецкие войска перешли линию фронта и в Прибалтике. За две недели достигли установленного кайзером рубежа: 18 февраля заняли Двинск, 28 – Псков, 4 марта – Нарву.

Немцы очень хорошо знали, когда надо начать наступление.

Тогда, когда таявшая буквально на глазах из-за объявленной демобилизации русская армия вынуждена была не столько сдерживать противника, сколько по мере сил подавлять мятежи на Дону, в Оренбурге, Уральске, изгонять изменническую Раду из Украины. И хотя в те дни решалась судьба страны, её целостность, удерживать фронты – Северный, Западный, Южный революционный – больше было некому.

И тогда, когда для России хотя и возникла смертельная угроза, руководство большевистской партии раскололось. Из него выделилась группа «левых коммунистов». Тех, кто вслед за Троцким полагал – мировая революция стоит у порога, её лишь нужно подтолкнуть. Как? Да просто, начав антиимпериалистическую войну, которая и сметёт прогнившие режимы буржуазной Европы.

Такую позицию в те дни заняли члены и кандидаты в члены ЦК Н.Н. Бухарин, А.С. Бубнов, А.М. Коллонтай, Н.Н. Крестинский. М.С. Урицкий, А. Ломов (Г.И. Оппоков), Л.А. Преображенский, В.Н. Яковлева, председатель ВСНХ В.В. Осинский (И. Оболенский), нарком финансов И.И. Скворцов-Степанов, председатель Московского областного СНК М.Н. Покровский, многие иные. Их безоговорочно поддержали крупнейшие большевистские организации – Московская областная, Петроградская, Уральская. Они-то и потребовали незамедлительно прекратить переговоры в Бресте, отклонить все требования Берлина. А в заседании СНК 20 февраля, заслушав доклад наркома по военным делам Н.В. Крыленко и командующего морскими силами республики бывшего контр-адмирала В.М. Альтфатера о положении на фронте, предложили утвердить проект подготовленного ими воззвания. Документ, в котором, в частности, говорилось:

«Товарищи и граждане!

Наступают тяжёлые минуты. Наступают дни тягчайших испытаний, дни величайшей опасности, которая когда-либо за всё время угрожала Советской власти, рабочему классу и крестьянству России, рабочему классу и крестьянству Европы, всем угнетённым и эксплуатируемым…

Под знаменем мира было поднято восстание 25 октября, и первым шагом Советской власти было объявление перемирия и предложение начать мирные переговоры о прекращении войны… Так или иначе, но с мировой бойней покончено. Так думали мы все, никто из нас не сомневался в этом со дня заключения перемирия со дня революции в октябре, со дня утверждения власти Советов. Под этим знаком было начато перемирие, и шли два месяца переговоры. Переговоры не привели ни к чему. К новому обману, к новой попытке удушения революции привели переговоры…

Мы отказались подписать мир, но мы отказались и продолжать войну. Мы объявили войну прекращённой, мы начали демобилизацию армии… Без выстрела немцы заняли Двинск и продвигаются дальше. Они идут теперь уже не ради завоеваний, они идут, чтобы задушить революцию. Генерал Гофман прямо говорит в своей прокламации, что он идёт навести порядок, чтобы спасти Европу от заразы революции, чтобы предотвратить революцию на Западе…

Мы послали немцам ещё одно предложение мира. Товарищи, нам нет выхода, если оно будет отвергнуто. Нам нет выхода кроме одного – беспощадной революционной войны не на жизнь, а на смерть. Война за революцию, за власть народа, за самостоятельное управление своими делами, за торжество мировой революции, за социализм. Нет выхода иного нам, кроме беспощадной борьбы. Мы должны показать, что мы умеем в крайнем случае умирать, как умирали всегда революционеры».23

Совнарком большинством голосов отклонил воззвание, хотя никто из членов правительства не сомневался в скором пришествии мировой революции. Мир же с немцами, мир вынужденный, ибо воевать просто было некому, понимали как временную отсрочку.

В тот же день Ленин выступил перед латышскими стрелками – бойцами последней сохранившей дисциплину и боеспособность дивизии русской армии. Объяснял им, что договор в Бресте нужно подписать потому, что «русская революция перекатится в ближайшее время не только в Германию, но и в другие воюющие страны. Под влиянием мировой социальной революции германский империализм будет вынужден отказаться от своих завоеваний».24

Правда, вслед за тем, всё тщательно обдумав, в статье для «Правды» он несколько иначе характеризовал положение, в котором оказалась страна. Настаивал на категорическом отказе от революционной войны. «Старой армии нет, – писал Ленин.

– Новая только начинает зарождаться». А далее следовало более важное, полностью опровергающее сказанное латышским стрелкам: «Одно дело-быть убеждённым в созревании германской революции… Другое дело – заявлять, прямо или косвенно, открыто или прикрыто, что немецкая революция уже созрела». И заключил, что «серьёзное военное столкновение заведомо без сил, заведомо без армии есть авантюра».

Но что же Ленин предложил? Лишь одно – «Мы идём на невыгодный договор и сепаратный мир, зная, что теперь мы ещё не готовы на революционную войну, что надо выждать… пока мы будем крепче. Поэтому, если можно получить архиневыгодный сепаратный мир, его надо обязательно принять в интересах социалистической революции, которая ещё слаба, ибо к нам, русским, ещё не пришла на помощь зреющая революция в Германии».25

Ленин, в конце концов, сумел настоять на своём.

Начав наступление, германское правительство 21 февраля предъявило ультиматум, лицемерно названный «условиями мира». Его первая статья выражала то, к чему Берлин стремился любой ценой ещё в августе 1914 года: «Германия и Россия объявляют о прекращении состояния войны. Оба народа готовы впредь жить в мире и дружбе».

Казалось бы, что ещё нужно немцам? Восточный фронт ликвидируется окончательно. Все дивизии оттуда, как свои, так и австро-венгерские, можно будет направить на запад. Благодаря тому и будет достигнута если не победа, то почётное перемирие. Но нет, германское командование не желало отказываться от своих давних планов. Решило – сейчас или никогда – отодвинет границу рейха как можно дальше на восток. Заполучит, помимо Украины, ещё и Прибалтику – старый немецкий Остзейский край, а заодно и Финляндию. И потому следующими тремя статьями ультиматум потребовал:

«2. Области, лежащие западнее сообщённой русским уполномоченным в Брест-Литовске линии, входившие ранее в состав Российской Империи, не подлежат больше территориальному суверенитету России. В области Двинска эта линия протягивается до восточной границы Курляндии. Из факта прежней принадлежности этих областей к Российской Империи не проистекает для них никаких обязательств по отношению к России. Россия отказывается от всего вмешательства во внутреннюю жизнь этих областей. Германия и Австро-Венгрия намерены определить будущую судьбу этих областей в согласии с их населением».