Чтение онлайн

— Отступи на шаг и посмотри на себя, Шелли. Разве ты не видишь, как сильно ты стараешься не слышать то, что я тебе говорю? Ты будто боишься того, что я могу сказать.

Боюсь ли я?

Эллиот расценивает мою заминку как приглашение продолжать.

— Ситуация не статична. Фильтры становятся всё сильнее. Люди делятся на всё более мелкие группы, в то время как число широко разделяемых мемов — идей или фактов, известных практически всем в большой группе, например, населению США, — стремительно сокращается. Вернее, сокращалось до «Комы». Звучит странно, но я думаю, что сейчас в Америке больше общей информации, чем когда Облако было целым.

— Потому что единственную информацию мы получаем от медиа-идиотов. — Я протискиваюсь мимо него к двери и жму на кнопку открытия. — Мне правда пора.

— Я провожу тебя.

Полицейские выглядят облегченно.

— Сэр, — говорит один, — у нас приказ проводить вас вниз.

— Ну так пойдемте.

Лихорадочный темп медсестер и санитарок в коридоре не замедлился, но присутствие военной полиции обычно расчищает путь. Я не хочу объявлять о своем уходе, поэтому просто киваю и улыбаюсь знакомым лицам. Эллиот увлечен своими объяснениями и никого не замечает.

— Всё дело в перспективе. Не то чтобы наши знания обязательно ложны или неполны. Дело в том, что то, что знаем мы и что считаем очевидным для всех — вовсе таковым не является.

У лифта ждут две молодые санитарки. С одной я знаком. Она улыбается и шепчет под монолог Эллиота: «Здравствуйте, лейтенант Шелли», в то время как вторая смотрит на меня сияющими глазами фанатки. Один из полицейских оглядывает их с заскучавшим видом, а Эллиот совсем забыл, что его слышат посторонние.

— Подумай об «Армии независимости Техаса», — говорит он мне. — Они были убеждены, что народ Техаса разделяет их взгляды...

— Никто не разделял их взглядов! — с жаром выкрикивает первая санитарка. — И лейтенант Шелли позаботился о том, чтобы они получили по заслугам.

Её гнев заставляет полицейских насторожиться. Они встают между мной и женщинами, а Эллиот просто выглядит озадаченным. Подъезжает лифт.

— Лейтенант, — говорит один из конвойных, жестом приглашая меня войти. Женщинам велят ждать следующего.

— Лев Чёрного Креста, — снова произносит Эллиот, пока мы спускаемся. — Полагаю, у славы есть свои привилегии.

— Оставь это.

Двери снова открываются. Спустя неделю после Дня Комы беженцев из вестибюля уже вывезли. В отличие от верхних этажей, здесь тихо, вокруг всего несколько человек. Я проверяю время по оверлею. Три минуты до прибытия Кендрика, а я так и не увидел Лиссу.

Пока мы идем через вестибюль, голос Эллиота звучит удрученно.

— Я так и не смог до тебя достучаться.

— Еще как смог. Ты дал мне богатую пищу для размышлений. — Я бросаю сумку в кресло у стеклянных дверей и поворачиваюсь к полицейским. — Надеюсь, ваше следующее задание будет поинтереснее.

— Так точно, сэр. Спасибо.

— Для нас это было честью, сэр.

Эллиот говорит:

— Если ждешь Кендрика, он на серебристом седане с госномерами.

Я ничего не отвечаю.

— Черт возьми, Шелли! — Его гневный тон снова заставляет полицейских напрячься, но его фильтры работают на полную, и он этого не замечает. — Ты меня пугаешь. Люди, отгораживающиеся от всех, кроме своего племени — это пугает. Мы все знаем, к чему это ведет. Но всё еще хуже, потому что фильтры, которые вырастают вокруг нас, не обязательно наш выбор. Это похоже на работу внешнего агента, который конструирует распределение информации и разделяет нас друг от друга.

Я смотрю на него с удивлением.

— Внешнего агента?

— Это прозвучит безумно... ну, может, не для тебя... может, ты уже слышал об этом? Цифровая сущность в Облаке? Автономная программа, контролирующая информационные потоки, чтобы подгонять наше восприятие мира?

Я никогда не упоминал Эллиоту о Красной Зоне, и во второй серии об этом не было ни слова. Он дошел до этого сам. Думаю, многие дошли. Я отворачиваюсь от него и снова смотрю сквозь стекло. Я ничего не говорю, но молчание может быть подтверждением.

— Значит, слухи верны, — заключает он. — Тебя взломали. Вот и всё объяснение «царю Давиду».

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Многие задают вопросы, Шелли. Тот отчет, о котором я тебе говорил? Его заказал Ахав Матуго.

Ахав Матуго... который послал истребители, которых у него не должно было быть, чтобы ударить по пограничным фортам и нарушить статус-кво войны в Сахеле, вынудив стороны прекратить огонь и начать новые мирные переговоры. Мне следовало бы его ненавидеть, но я не ненавижу, и дело не в черепной шапочке, создающей мне ореол спокойствия. Дело в осознании того, что на его месте я бы поступил точно так же.

Серебристый седан проезжает мимо охраны периметра.

— Это Кендрик, — подтверждает Эллиот.

— Ладно. Надеюсь, ты доберешься до Нью-Йорка без особых проблем.

Двери разъезжаются; полицейские отдают честь.

— Не делай глупостей, — просит Эллиот.

— Не собираюсь.

Я так и не увидел Лиссу, но внушаю себе, что увижу её позже. Я закидываю сумку на заднее сиденье и сажусь в машину.

Кендрик в гражданском. Его дальновизоры, обычно настолько прозрачные, что почти невидимы, потемнели, превратившись в полосу дымчатого стекла, скрывающую глаза. На голове отросла седая щетина. Черепную шапочку он не носит.

— Отключай, — произносит он своим низким голосом, когда машина трогается. Он говорит не со мной.

В моем оверлее вспыхивает и гаснет иконка.

— Ты в отпуске, — сообщает мне Кендрик, вывозя машину за ворота. — Непростое достижение во времена кризиса, когда нация требует службы каждого солдата армии США. Но ты в отпуске, твой оверлей больше не записывает, а Гайденс не смотрит твоими глазами.

Я пробегаю по меню, подтверждая, что функция записи отключена. Новые данные не записываются. Ничего не входит и не выходит.

— Я полностью заблокирован.

— Привыкай.

Если придется — привыкну.

Я заставляю себя расслабиться, откинувшись на сиденье. Беженцы, собиравшиеся у госпиталя на следующий день после взрывов, исчезли. Колючая проволока вдоль сонной улицы выглядит явным излишеством.

— Вы слышали, что сказал Эллиот? — спрашиваю я Кендрика.

Он качает головой: не в знак отрицания, а с отвращением.

— Я слушаю это уже неделю. Он считает, что каждый, кто носит черепную шапочку — ебаная марионетка. А ты что думаешь?