Пеший Камикадзе
Шрифт:
Сегодня, 12 декабря 2000 года. С утра, с «Кубриком» (капитан Кубриков) работали по его маршруту (проспект Жуковского). В районе 11.00 попали под обстрел с РПГ, со правой стороны разрушенных пятиэтажек. Один из выстрелов противотанкового гранатомета попал в обочину дороги, другой — пролетел в метре от второго БТР-80, за которым шла группа разведки, что беспечно жрали на ходу печенье, запивая газировкой… Видимая мною беспечность, как мне показалось, — результат мнимой неуязвимости.
«Буду вести дневник… — задумал Егор, сознательно погладив обложку ежедневника, — …ради интереса. Когда-нибудь… — Егор мечтательно ухмылялся себе, — напишу книгу… О войне…»
Шел восьмой день командировки. Егору, с навалившимися в одночасье заданиями и задачами командования, специальными мероприятиями и всесторонним инженерным обеспечением бригады было уже не до дневника. Не так остро стали восприниматься новые события, а вносимые в организацию разведки коррективы были приняты спокойно и сразу же заработали, как того хотелось. Война, вдруг подтвердила смелые предположения Егора относительно детско-юношеского азарта и оптимально подходящего для войны возраста: юность. Самоуверенная, двадцатилетняя. С ее любовью к риску, к лихости и сметливости, к разгадкам чужих намерений и предугадывания шагов соперника, с ночными шалостями, желая не быть обыденным, с фантазией и творчеством, простотой и сложностью — все это тесно сплелось с кровью и потом, жизнью и смертью. С мушкетерским — «один за всех и все за одного», и идеологически навязанным спецназовцами — «своих в беде, не бросать».
Приняв два маршрута, основными направлениями которых были проспекты и улицы: Жуковского и Маяковского-Хмельницкого, Егор для себя выделил, что маршрут Кубрикова ему менее приятен, чем второй. Возможно, более сложен. Причем сделал свой вывод, опираясь исключительно на то, что успел увидеть своими глазами, на собственное подсознательное ощущение, на шестое чувство, и это не давало ему покоя:
— Толь, на каком маршруте подрывов и обезвреженных фугасов больше?
— Не знаю!
— Ты что, за три месяца ни разу не провел анализ обстановки на маршрутах? — настаивал Егор на продолжении разговора. «Кубрик» лежал, уткнувшись в подушку.
Именно так Егор дружелюбно прозвал капитана Кубрикова, в честь американского режиссера — Стэнли Кубрика. Отчего прозвище — Кубрик, так и закрепилось за ним.
— Нет! Отвали… Дай поспать!
Егор, нисколько не обиженный пренебрежительными поведением Толика, Егор ушел на солдатские нары, поинтересоваться тем же самым у солдат. Откровенно признаваясь, Егор считал не зазорным спрашивать что-либо у них, если чего не знал. Солдатики здесь были задолго до Егора, а потому знали о минной обстановке не понаслышке, больше, нежели он сам. Егор смотрел в их оживленные лица — возбужденные и взволнованные, слушал неуклюжие, иногда сбивчивые, а иной раз несущественные рассказы, всякий раз прерываемые и корректируемые кем-то со стороны, привлекая все больше и больше рассказчиков:
— Нет! Уазик подорвался на Грибоедова, мы тогда…
— Да, на Грибоедова подорвался бронетранспортер! У него еще колесо заднее вырвало и забросило на дерево…
— Точно! Тогда еще водителя контузило, он себе зубы о руль выбил!
— Воронка от взрыва осталась метровая, в глубину. «152-ух миллиметровый» стоял… артиллерийский!..
— Да, да, да! Уазик подорвался на Жуковского! Мы еще разведку не провели… он с комендатуры ехал… «по проводам» взорвали.
— Там водила только живой остался… остальные на небе! Царствие им небесное! — солдат, сказавший это, заторопился креститься.
— А на «Маяковке», мы обезвредили фугас нажимного действия. «Кот» нашел! Нашел, да как драпанет от него!..
— А взрываются везде! Только слышишь взрыв, поутру… знай, саперы где-то Богу души отдали…
Егор слушал каждого, выхватывая из историй важное, особенное и значимое: когда и где взрывалось, когда, кто и что обезвредил, когда ранило и убивало саперов, когда тянули в носилках и не довозили до госпиталя, когда возвращались и снова уходили, не обращая внимания на эти обстоятельства, и снова, и снова, и снова…
«Неужели это смерть? Ведь шанс всего один! Как он ничтожен! — думал Егор, слушая солдат с их неформальными историями. — Страшно. Стыдно, но страшно!»
Егор тут же вспомнил результаты предыдущих семи дней. День, когда фугас не обнаружили, а позже саперы Ленинской комендатуры, в зоне ответственности бригады обезвредили самодельное взрывное устройство. В его зоне ответственности:
«Что они делали там? В моей зоне ответственности? — Егор сидел хмурый и бледный. — Наверняка, делали себе показатель? Работали на галочку, черти! А Кубриков… сегодня, на своем маршруте, в месте постоянных остановок-перекуров снял МОН-100 (противопехотную мину), с дерева! — мысли Егора нервно прыгали. — Курение — действительный вред! Вред опасный и смертельный, содержащий много вредоносных элементов: 400 убойных роликов, диаметром по 10 миллиметров, направленно вылетающих узким пучком шириной около 5 метров на дальность до 115 метров… — Нет! Места перекуров, точки остановок и посадок, точки сбора и группового скопления необходимо менять! Обязательно! — вывел Егор. Вывел и запомнил, как ему показалось, на всю жизнь. — Становиться «жарковато»!.. Это слово, конечно, больше для киношных «крутых» парней, на самом деле, но… Я сейчас, откинув всю шелуху, сказал бы иначе — становиться страшно. — Егор задумался с невероятной горечью. А первая ассоциация, которая возникла в голове Егора, в виду, характера предлагаемой работы саперов — что-то вроде «поддавков»:
«Мы ходим, — в нас стреляют… Мы ходим снова, — в нас стреляют… О нас, думают, что мы — дебилы… и расстреливают нас, взрывают! А нам, принуждённым всё равно, — мы, идём! Теперь я ясно понимаю, как воевали в Отечественную войну 1812 года. — Думал Егор. — Когда Семеновские и Преображенские полки, полки Раевского, Багратиона, Де Толли не сходя с места, а иной раз, не сделав ни единого выстрела, теряли треть своих людей. Иногда несчетное количество ядер и гранат пролетало мимо, а иногда вырывало из строя охапками людей и только те, что по случайности еще оставались живы, смыкали строй и делали шаг вперед. Но ведь это не возможно… сейчас… воевать Кутузовскими боевыми порядками! — Егор не мог успокоиться. В его голову лезли скверные мысли, вспоминались обрывки когда-то трагических событий, болезненно выдумывались и представлялись другие печально-трагические перспективы, выкрашиваясь в черно-красные тона. Одни образы сменялись другими. — Да… да… — в мыслях приговаривал Егор, блестя возбужденными горящими глазами. — Так и есть!»
Война нынешняя — вчерашняя, сегодняшняя и завтрашняя, — теперь представлялась Егору совершенно ясно и понятно. Понятен был весь ее первобытный умысел, и все ее значение сводилось к одному — удостоиться нечаянной случайности выжить…
В углу дневального внезапно затарахтел телефонный аппарат. Звонил командир бригады…
Бригадой, в пункте временной дислокации, что была развернута на автобазе рядом с Грозненским консервным заводом, занятой еще после второго штурма Грозного, командовал полковник Слюнев — сосед Егора, по лестничной площадке офицерского дома, в котором Егор снимал квартиру. Слюнев — был общий заместитель комбрига.
«Не плохой мужик, кстати сказать… — подумалось Егору, пока он шел до телефона. — Хотя, что я от него видел?»
Положив трубку на аппарат, Егор вернулся к столу — растерянный в мыслях и отвлеченный внезапным звонком нынешнего командира, вспомнил самую первую, еще до второго штурма Грозного трагедию…
Вторая война началась внезапно. И бригада, уже имевшая к этому моменту определенный разведывательный контингент на территории Дагестана, оказалась втянута в войну в числе первых. Разведчики бригады уже как месяц находилась там. Заторопившуюся на войну воинскую часть перебрасывали спешно и Егор в составе боевого подразделения, готовился туда с первым эшелоном. В первых рядах, что говориться. Никто тогда о войне, не говорил, и потому… «город подумал — ученья идут».
А на кануне отправки первого эшелона, в маленький провинциальный городок, где дислоцировалась особая бригада — пришла беда. 29 августа 1999 года в двух дагестанских селах — Кара-Махи и Чабан-Махи, шла войсковая операция, в которой участвовали разведчики бригады. Во время штурма Чабан-Махи, что было ваххабитским селом и заблаговременно укрепленным районом боевиков, внезапным замыслом высшего командования, штурм села был отменён, в результате чего, предварительно заброшенная в тыл боевиков разведрота оказалась в окружении.