Пеший Камикадзе
Шрифт:
…Их всех вернули — мёртвыми и тяжелоранеными.
В то утро, скрытно, в машинах для перевозки овец разведчики бригады, около шестидесяти человек, с двумя приданными снайперами из отряда-спецназа «N» проехав блокпосты боевиков, высадились в районе горы Чабан… — Егору не раз бывавшему в горах, вдруг померещился глубокий с ментоловым холодком воздух, тягучий и пряный как кисель. А на зубах — вкус шоколада и овсяных хлебцев, — привычный для гор облегченный паек. Вырывающийся изо рта теплый вкусный пар, тут же «съедался» колючим прозрачным морозцем. Все шли молча. Разговаривали только глазами и жестами, прислушиваясь к лесу. Поднимаясь к небу, редко кто говорит, чаще каждый думает о своем, старается быть беззвучными, невидимыми и просто бережет силы. — По указанной местными проводниками тайной тропе разведчики восходили на Чабан. Солнце уже золотилось положительными ионами в воздухе, расщепляя дождливый дух раннего туманного утра. Свежесть и росистость утра обещала дню быть ясным и веселым. Разведчики подошли к высоте. И только туман, схоронившийся в ветвях колючих деревьев, не позволил чуть-чуть раньше выявить наличие поста боевого охранения ретранслятора, отчего с внезапно обнаруженными боевиками, сходу вступили в бой. После первых же выстрелов появились раненые. Шальным заградительным огнем был ранен командир взвода разведчиков. Трое боевиков были уничтожены на месте, двое растворились в клубах встревоженного тумана. Высота была вроде занята, но…
Из-за потока беженцев из села, его штурм отменили, но покидать столь важный плацдарм, господствующую высоту, отступать — запретили. А потому разведчики бригады остались на гребне господствующей высоты…
В тылу врага и в одиночестве…
Едва разведчики окопались, как вихрастый туман распорола противотанковая граната, врезавшаяся в земляную насыпь наспех отрытого окопа. Подоспевший к месту уничтоженного охранения отряд боевиков вступил в бой с одинокой ротой разведки. Изначально неравный бой за высоту оказался личным боем каждого солдата и офицера, — личным, за общую жизнь. Брошенные и приговоренные к смерти «гениальными» полководцами, и приданными им — всепогодной авиацией и артиллерией разведчики огрызались огнем, удерживая свои позиции. Экономили и без того ограниченный, носимый полуторный боекомплект. Но превосходство, совершенно очевидно было на стороне превосходящих сил противника. Тогда, на выручку пошёл N-ский отряд-спецназа, от которого придавались снайпера. Как бы ни было велико самоубийственное желание спецназовцев выручить товарищей из беды, определить место боестолкновения, и подход к нему в Гузтом тумане, где от каждого валуна и дерева отражались звуки выстрелов и разрывов гранат, было нелегко. Отряд блудил до тех пор, пока бойцы спецназа в Гузтом тумане не столкнулись с проводником и солдатом своего отряда, высланным им на встречу. Поднявшись на высоту по восточному склону, со стороны селения Дженгутай, спецназовцы вступили в бой…
Бой. Кровавый и жестокий. Ну, кто в действительности может дать ему объективную оценку. Ведь те, кто выжили в нем, с широко открытыми глазами будут приумножать его смертельность. А кто не был? Что могут сказать они, задавался вопросом Егор. Егор видел их, — вышедших, выживших в той бойне солдат. Видел их много позже, спустя полтора месяца, в середине октября. Тогда, на вертолетной площадке под Кизляром им вручали государственные награды и зеленые береты, как отличительный знак война-разведчика. Их суровые мальчишеские лица, с которыми они выходили из строя и которые Егор мельком видел, светились для него совершенно иным светом. Совершенным, великолепным мерцанием решимости — спокойной и уверенной. Излучаемый ими героизм, и был тем самым светом, — без чего они вошли в бой, и что вынесли из него, и который больше никогда в них не угасал.
Но они молчали. Что могли они, двадцатилетние пацаны, рассказать? Они, кто вдруг нечаянно понял впервые, что война — есть война. Что это не гордость и не призвание, не любезность и рыцарское великодушие, а самая гадкая драка на смерть, за жизнь, с юношеским максимализмом она или с детским азартом неважно. Важно то, что в нее играть нельзя.
Они молчали. Вопросительно заглядывали в глаза вручающим им награды командирам. Молчали, опускали глаза, слезящиеся, не то от дыма, не то от той беспомощности… нет, нет, даже не от чувствительности и плаксивости, а от отчаяния и беспомощности, за тогда раненых и умирающих, за брошенных и преданных, за проклятых и забытых и за… за… и за… Опускали глаза на чужие руки, что бережливо особенно нежно крепили на грудь ордена. И так небрежно поступили с ними.
Разворачиваясь лицом к строю, они расправляли свои сутулые плечи, опускались на колено, приклоняя головы, крестились и целовали береты, и со слезами на глазах, с комом в горле, произносили: «Служу Отечеству… и Разведке!»; на полном выдохе, почти переходя на крик, казалось, даже в каком-то зверином оскале и с отчаянной яростью.
…Потери разведроты к тому времени, когда подоспели спецназовцы N-ского отряда, составляли — четверо убитых и более тридцати раненых. Бой продолжался весь световой день. Почти у всех закончились боеприпасы. Почти все бригадные разведчики были ранены; пятнадцать — «тяжелые», были не в состоянии двигаться самостоятельно, из-за чего одни не могли покинуть высоту, другие — оставить товарищей. На одном из участков обороны господствующей высоты все разведчики погибли: один из разведчиков накрыл гранату грудью, спасая товарищей и начальника разведки Стержнева; другой — рядовой Пиминов, спасая товарищей — потерял кисть руку, вышвыривая из окопа заброшенную боевиками гранату, разорвавшуюся в руке; лейтенант Семшов Сергей, получивший тяжелое осколочное ранение живота — умирал…
И как бы ни было трудно признавать поражение, отступать назад, приняв все попытки, включая все возможные маневры. Приказ оставить ретранслятор, поступил лишь к исходу дня. Но даже такой приказ разведчики и спецназовцы — физически выполнить не могли. Отход начался лишь с наступлением темноты. И только тогда, когда на горы спустились сумерки. Ночью, под проливным дождём, спецназовцы и разведчики спускали тела тяжело раненных и убитых с горы: помощника начальника разведки, «краповика», майора Басурманова и пятерых солдат разведывательной роты…
Впоследствии, умрут от ран ещё два офицера, один из которых, старший лейтенант Солодовников, спустя два месяца, в госпитале Екатеринбурга, так и не приходя в сознание. И ещё два солдата — Каляпин и Семеняков…
Егор затих. Задумался. О «гениальности» генералов в военном деле, как в науке, размышлять не было смысла, как не было его и в том замысле у Чабана. Попуская и пренебрегая простыми правилами войны, они запросто расплачивались людскими жизнями. А таких командиров встречалось много: способных «топить» в огне и Сунже танки, строить из человеческих трупов понтонные мосты, взамен разрушенным, и прокладывать проходы в минных полях — ими же, — русскими солдатами… Такая она, их — кровопролитная смелость, с которой они решительно жертвуют чужими жизнями, всегда оправдывая трагический исход, сетуя на его возможность быть более трагичным. После чего они пишут мемуары…
«Какой вздор! Какая несправедливость! — мысленно сокрушался Егор, лихорадочно блестя глазами. Все нутро его клокотало. — Военно-штабная элита, с легкой руки, отписала и на свою долю с десяток орденов, вписав свои нечистоплотные фамилии в один ряд с погибшими — ныне героями».
А тогда, весть, влетевшая в тихий провинциальный Калач, подкосила всех. Даже тех, кто не был причастен к бригаде, никаким образом. Засев в умах многих жен, чьи мужья уезжали на войну, она произвела — шок. Не обошла стороной и супругу Егора. До первых смертей всегда не вериться, что идёт настоящая война.
Егор вспомнил вид плачущей жены, двухлетнего Матвея. Как она стояла посреди детской площадки с двухлетним сыном на руках и плакала, когда он говорил ей, что через три дня его отправляют в Дагестан. Как она, не понимала и не верила, что это происходит с ней, плакала:
— Какая война?.. А как же мы?.. Бросишь нас здесь, на съемной квартире, в незнакомом городе, приехавших только месяц назад… Постой, а ребенок? Он же маленький! Тебя не могут отправить! — она задыхалась от волнения.
Его голова шла кругом, разрываясь от смятения, от навалившейся внезапно ответственности за семью, и за войну. И конечно, ее слезы подмывали все его стремления относительно войны. И чем ближе была дата отправки первого эшелона, тем надрывен и част был ее плач. Тем сильнее надрывалось и его сердце. Егор хотел их уберечь, хотел, чтобы жена и сын были как можно дальше отсюда. От бригады, от города, что стал таким прифронтовым, куда стекались ежедневные служебно-боевые сводки и многочисленные слухи и недостоверная, непроверенная информация. И где во дворах «офицерских» домов — рождались домыслы и сплетни, обрастающие фантастическими и кровавыми подробностями. Ему хотелось, чтобы они уехали к родственникам — к его родителям. И сейчас они были именно там.
Егор поглядел на часы. Было уже за полночь. Он встал, прошелся по скрипучему деревянному полу и, побоявшись разбудить спящих, вышел из палатки. Ночь была темная, воровская:
«В такую ночь воры орудуют… и «спецы» работают, — усмехнулся Егор, покрутив головой и не найдя на черном небе луны. — Вокруг было темно и тихо. — В такой тишине заметен любой шорох, любое даже самое тихое движение», — прислушавшись, Егор услышал, как сопит дневальный на посту, тихо побрякивая автоматом в кирпичной бойнице укрытия, и вернулся к своим прежним воспоминаниям.