Чтение онлайн

В действительности Егор стремился на войну. Она манила его. Пожалуй, с детским интересом ему хотелось взглянуть на нее хотя бы одним глазком, как в замочную скважину, узнать какова же она настоящая, и в то же время он страшился ее, и желал отказаться. Егор боялся войны. Боялся, в первую очередь, конечно, по причине незнания и непонимания самой войны и происходящих на ней событий, и все же хотел, хотел увидеть ее, узнать, почувствовать ее костляво-холодные лапы, попасть на нее, удовлетворить неугомонный мальчишеский эгоизм, чтобы потом говорить: «я видел войну; я был, и я есть — настоящий солдат!» И страшась, как ребенок, получить нагоняй за свершенную шалость, Егор рвался туда, рвался, что было мочи.

«Но как же семья? — думал он. — Как быть с ней? Их непременно надо переправить в Камышин!»

Хорошенечко все взвесив, Егор упросил тогда общего замкомбрига Слюнева, что выезжал на замену находившегося в Дагестане штатного командира бригады, отправить его в составе второго эшелона, получив возможность, за три дня организовать отправку жены, к его родным. Слюнев пошел навстречу, но вместо этого, отправив Егора с «грузом — 200», в Омск. Егор вёз — Карпенко Николая, первого погибшего солдата своей роты. А вернувшись с Омска в бригаду, Егор попал на совещание прибывшего с Дагестана комбрига Терского. Егор слушал рассказ Терского о мужестве и отваге солдат и офицеров бригады. А в конце совещания, Терский почему-то обратился к Егору, сидящему на задней парте класса командирской подготовки, неожиданно назвав его — «трусом»!

…Было обидно, но смысл того оскорбления Егор понял не сразу.

На следующий день, как уже и было спланировано, он уехал с партией офицеров в свою первую командировку на войну.

Утром следующего дня Егор поднялся уставшим и измученным:

— Ложиться надо вовремя, — ворчал он на себя с укором, — а не шататься половину ночи среди спящих…

Несмотря на это, в половине шестого Егор уже шустро бегал по парку машин, выстраивая колонну из бронетехники. Начинало светать; воздух был сырой и свежий, от чего приятно бодрило.

Едва выйдя за ворота базы, Егор словно попал в сказку. Повсюду лежал туман утренней сырости, сквозь который они шагали в неизвестность. Словно плыли в мыльном пузыре сквозь дым, в котором были видны только ближайшие предметы — дорога и деревья… ни домов, ни дворов… ни того что дальше… Загадка…

Часть маршрута шли двумя группами, друг за другом, Кубриков шел в составе группы Егора, вместе с ним и Стекловым, а группа Кубрикова брела позади. Все трое шагали рядом. Кубриков шел молча. Стеклов курили.

— Слушай, кончай курить, и так ничего не видно. Видишь, какой живой туман, — Егор шел явно чем-то озабоченный.

— Ага… — согласился Стеклов. — Интересно, а откуда он берется? Туман…

— А хрен его знает! С неба… Вроде как из воды… из крохотных капелек…

— Странная штука, скажи?

— А я вот что думаю: облака и туман — одно и то же, или нет?

— Кажется, да, — предположил Стеклов. — Если капельки образовались высоко в небе, они стали облаками, а если низко над землей — туманом.

— Слушай, мне мама в детстве говорила, что туман полезен для людей.

— Хм, — усмехнулся Стеклов, — чем же?

— Туманом лечат. — Совершенно серьезно сказал Егор. — Когда у меня случался сильный насморк и кашель, и бывало трудно дышать, мама усаживала меня над кастрюлькой с горячей водой, от нее поднимался пар… а это тот же туман… Вот что можно найти в таком тумане, а? — неожиданно возмутился Егор. — Друг друга не видно, не то, что фугас найти! Попробуй, а! И подрывник-то, наверное, если закладку сделал, где сидит, что видит?

— Да, ни хрена ничего не видит! Что он видит?! — возмущено сказал Стеклов. — Туман и видит!..

На секунду оба замолчали. Молчал и Кубриков, казалось, он был совершенно равнодушен к разговору, был в себе.

— Мультик, помнишь? — Стеклов загадочно взглянул на Егора.

— Какой? — спросил Егор.

— «Все-таки хорошо, что мы друг у друга есть»… Вспомнил?

— Не-а…

— Вспоминай!

— Да не помню.

— Давай! Напряги мозги! Чё тебе еще делать? Двое сидят, один другому говорит: «Ты только представь себе: меня нет, ты сидишь один и поговорить не с кем…» Вспомнил?

— Да нет же!

— Блин! Один говорит: «Ты только представь: меня нет, ты сидишь один и поговорить не с кем…», а второй ему в ответ: «А ты где?»

Первый: «А меня нет».

Второй говорит: «Да так не бывает!»

Первый: «Я тоже так думаю. Но вдруг вот — меня совсем нет. Ты один. Что ты будешь делать?..»

Второй: «Переверну все вверх дном, и ты отыщешься!»

Первый: «Нет меня, нигде нет!»

Тогда второй говорит: «Тогда я выбегу в поле, и закричу: «Ё-ё-ё-жи-и-и-к!», и ты услышишь и закричишь: «Медвежоно-о-о-ок!..»

— «Ежик в тумане», что ли? — неожиданно предложил Кубриков.

— Точно! А ты что? — Стеклов несильно толкнул плечом в плечо Егора. — Никогда сыну не рассказывал, что ли?

— Нет. Другие сказки рассказывал.

— То-то же, ты меня ни капельки не понимаешь!

— Слушай, — улыбнулся Егор, — а они прямо как мы с тобой!

— Ага, — согласился Стеклов.

Егор радостно и с нежностью взглянул на Стеклова:

— Все-таки хорошо, что мы друг у друга есть! Не так страшно…

— Согласен. Я тоже думаю, что вместе бояться гораздо веселее! — согласился Стеклов.

Дойдя до перекрестка, группы разошлись. Похлопав друг друга по плечу, как обычно пожелали друг другу удачи. Егор пошел прямо, Кубриков — свернул на мост, на Жуковского. Шли тихо, без времени, — саперов никогда не торопят…

Взрыв на Жуковского прозвучал далеко, и раскатисто. Но, казалось, Егор все равно ощутил от него колебания воздуха. Так предупреждает весенняя гроза, перед тем как сорваться ливнем. Громыхнет, и забарабанит мелкой дробью — по асфальту, крышам, козырькам, окнам; звонко и весело, нервно отражаясь рябью в лужах, и бегущими мурашками по телу. Так и здесь, раскатистое эхо взрыва переросло в шум автоматной трескотни, сливаясь и перебивая один другой, захлебываясь и прорываясь с новой яростью и звоном. Чувствовалось напряжение, Егор ссутулился и ощетинился, ожидая «своего» густо-торжественного грома. «Фугасного» грома и «трассирующих» молний. Но было тихо. И только в этой затаившейся тишине — верещала и шипела рация, коротко и нервно, злобно и умоляюще, выкрикивая доклад ругательствами и грубой мужской истерикой, взывала о помощи и прощалась, — не отзываясь.

…Группа Кубрикова понесла потери в результате подрыва на фугасе. Это было понятно еще на маршруте, и стало детально известно Егору по возвращению: один — «200», два — «300»… Один — погибший, и двое раненых.

Егор горевал… Конечно, горевал. Правда, внутренне, он все же испытывал некую радость за то, что это были ни его солдаты, ни саперы, а солдаты группы прикрытия. Внезапно, подумав о Боге, застеснялся своих чувств и мыслей. Склонил незаметно голову и украдкой перекрестился, чтобы никто не заметил. Солдаты, абсолютно отрешенно чистили оружие. Молча и очень нежно…