Чтение онлайн

Егор дотянулся до ежедневника и выпустил карандаш на волю…

На улице лил дождь.

«Я люблю дождь, — думал Егор, шаркая ногами по слякоти. Егор намеренно шел через лужи; презирая лужи, мочил ноги. Конечно, дело было не в ботинках, полных воды, в которых были холодные ноги, по синим эластичным артериям которых, текли мерные прохладные мысли. Дело было в состоянии сердца, в состоянии души. — Я люблю дождь! Я люблю его за то, что находиться под ним приятно… Дождь — мне приятен. На каком-то этапе соития с ним, я ощущаю, что един с ним, как одно целое. Я ощущаю стихию внутри себя, я чувствую себя её повелителем, а потому не редко и намеренно стараюсь, оказаться под ним, в единочестве. Гулкий, а иногда и звонкий шелест миллионов-миллиардов капель воды меня успокаивает. Мне приятно быть в эпицентре непогоды, чувствовать на лице освещающие капли дождя, вдыхать его озонированную свежесть, легко преодолевая неприязнь дождевой сырости… — задумчиво шагая по дороге, Егор скинул капюшона, поглядел назад, по сторонам, взглянул на небо. Глубоко втянул сырой воздух носом. — Обожаю запах дождя. Этот запах, у меня ассоциируется с раем — неповторимый, кристальный, колкий; когда вдыхая, словно заглатываешь тысячи иголок, прошивающие насквозь легкие… Это божественный запах, вобрал в себя целое собрание ароматов. Медленно наполняя им грудь, понимаю, что каждая травинка, почка, листик, песчинка земли, вложили в этот неповторимый запах свою частичку… он приближает к Богу! Я иду под дождем, прислушиваясь к тому, как промокает под ним, приняв его бой, моя вязаная шапочка; промокает насквозь. Просочившись через мизерные поры ткани, вода скапливается в волосах короткостриженной головы, и я чувствую как он, дождь, теперь «плещется» внутри, над ушами… Медленно намокает брезентовая «горка», тяжелеет и деревенеет ее ткань, осложняя каждый очередной шаг. Мокнет висящий на груди автомат, крупные капли воды, скатываясь, срываются вниз, к ногам, не в силах удержаться на его холодном суровом корпусе. Его создатель сделал его неприхотливым и терпеливым к ненастным проявлениям погоды, в частности к дождю, а потому он железно выдержан, стойко перенося тяготы военного бремени… Намокает «разгрузка». Заливает дождем торчащие подавателями кверху магазины, напружинено скалящиеся из глубины темно-медными пулями зубастых патронов. Дождь сбивает с них тусклую, пожелтевшую пыль… Промокают берцы, шагающие решительно прямо, совершенно не думая об очередном осторожном шаге, и они шаркают по пятакам образовавшихся на земле дрожащих луж. Ботинки полны решимости и горячности… Намокают носки, создавая неприятное трение ноги внутри ботинка. Немокнет только карта Грозного, сложенная и упрятанная в прорезиненный карман разгрузочного жилета… там же, немокнет мое сердце. Пока я иду под дождём, мое тело разогрето, и одежда не кажется неприятной. Я внутри стихии, я ею повелеваю, как повелеваю фугасами, минами и другой, разномастной, самодельной, взрывной дрянью, насаждающей многокилометровые городские дороги… Я единок с непогодой; но не один. Здесь и сейчас, нас, идущих под дождём, много. И никто из нас не страдает от его неприятной дроби, никто не ропщет; иссушает теплом своего тела сырость, изгоняет зябь, источая сладковато-приторное испарение. Никто не обращает на дождь внимания, потому что каждый, как и я, ощущает себя повелителем стихии; укротителем несовместимых, — огня и воды… Мы — повелители этого водо-огненного смерча! Мы — обладатели этого особенного дара, — укрощать стихию взрывных волн, — стихию черной воды, испепеляющей на своём пути всё живое. Мы — люди-драконы, — повелители дождей».

— Егор…жди! — услышал Егор со спины.

Оглянувшись, Бис заметил Крутия, торопливо бегущего к нему. Егор насторожился, живо оглядел боевой порядок дозора — вроде, все как надо…

— Что случилось, Юр? — взволнованно спросил Бис.

— Ничего… все нормально… с тобой пойду, а то скучно!

— Скучно? — переспросил Егор, не поверив ушам: — «Нашел, где веселье искать! Скучно? Нехватало, чтобы обоих разом еб. уло… вот тогда несоскучишься точно!» — подумал Егор, но ничего не сказал. Побоялся обидеть.

— Вован, сегодня, что не пошел?

— Заболел, говорит… А я точно знаю, что это у него «очковая» болезнь…

— Что это значит? Очкует, что ли?

— Ну, конечно, он же чувствительный! Приметы… сны… сны… приметы! Еще немного и он в нужник начнет ходить по гороскопу…

— Да ну?! Он же не такой?

— Ага, нетакой… только ссыться и глухой!

Оба засмеялись. Крутий достал сигареты, предложил Егору. Оба закурили.

— Хорошо вам с Вованом… Ты, можешь бухать пару деньков; Вовка, вообще ведь может не ходить на разведку, а я…

— Да, Егор, тебе в этом отношении херово…

— А я, что думаю, — затянулся дымом Бис: — Вовка может не ходить, а ходит, почему?

— Говорит, что за компанию, — сказал Крутий.

— Откуда знаешь? — удивился Егор.

— Он сам сказал.

— За компанию… — произнес Егор. — Хорошенькое дело! Вот и пойми его, собачье сердце? — Егору стало стыдно за то, что он говорил о Стеклове, как о трусе.

— А что тут понимать — вдвоем веселей!

— Веселей… это точно! — согласился Егор.

Благополучно вернувшись на базу, Егор поднялся в штаб. На втором этаже было людно и недоброжелательно. Распахнув обе дверных створки, Егор вошел внутрь зала. Почему-то Егор, разом догадался, что «тучи» сгустились именно вокруг него. Егор, каким-то внутренним зрением увидел себя стоящим посреди зала, терпеливо сносящего прилюдное порицание.

— Проходи, Бис… — сказал Слюнев. — Мы, как раз тебя дожидаемся…

— Товарищ полковник, инженерная разведка маршрута проведена, фугасов и взрывоопасных предметов не обнаружено. — произнес Егор давно пресытившуюся форму доклада, и без которого было понятно, если с маршрута не было надрывных сообщений о подрыве или обнаружении, о потерях или уничтожении фугаса.

Вокруг все рассаживались за столы. Что-то было мерное и ленивое в этих движениях вокруг него, словно люди были сонными мухами, а тот вопрос, что предполагался быть затронутым, никого не касался, а касался исключительно его одного, и присутствие Егора, необходимо было только для его довершения формального порядка. Вопрос, который уже давно разрешен и оговорен, нуждается в доведении, как оглашение приговора судом присяжных.

— Хорошо! Как… там… обстановка?

— «Там»… — ощетинился Егор, — нормальная! — Он намеренно сделал ударение, как бы отделив протестное «там» от «здесь». Егор не видел Крышевского, — Крышевского нет, видно, плохи дела! — Егор опустил глаза, чтобы не видеть того, что будет происходить. Но через секунду вошел начальник штаба Крышевский, и сел за первую парту рядом со стоящим Егором.

— Мы, — начал полковник Слюнев, — решили провести собрание… офицерское. — Мгновенно, после этих слов, вокруг стало тихо. Егор затаившись, молчал. Другие тоже молчали, потому что все уже решили заранее.

Обряженный в разгрузочный жилет и автоматом за спиной, Егор стоял в центр зала оперативного штаба, лицом к присутствующим, устало глядел на Крышевского; думал:

«Сейчас будут «убивать!»

— Ранее, — продолжил Слюнев, — было принято решение о представлении тебя к ордену «Мужество», но… в виду ряда обстоятельств, командование бригады сделало вывод, что ты пока недостоин…

Егор молчал.

— Систематическое пьянство… самовольство… — продолжал Слюнев.

Егор молчал.

— Да еще этот подрыв первого батальона, это предат… — Слюнев смутился, и некоторое время не мог подобрать верного слова, но так ничего и не произнес. — В результате… в результате… — сказал Слюнев понизив голос, — плохой разведки — погибли люди… В военное время бы… тебя… — Слюнев красноречиво недоговаривал. — В общем, люди нас не поймут… если…

Егор с силой шлепал по лужам. Грязные брызги летели в разные стороны. Он не помнил всего, что говорил Слюнев. Ничего не понимал. Не помнил, чем закончилось собрание, и не помнил, закончилось ли вообще… Не помнил, как вышел.

— Погода бесится! — Егор резко пнул ногой водную гладь лужи, как если бы это был футбольный мяч, — 8 февраля… дождь! Комбриг, сучара, опять с ума сходит! Никак не успокоятся… я — враг опять! Попал на офицерское собрание… «Сатанинский бал», ей Богу! Выдали: недостоин представления к награждению орденом «Мужество»! — Егор шел угрюмый и не трезвый. От одежды веяло прокуренным штабом. — Я — предатель! Вспомнили январскую спецоперацию двадцать третьего числа… Двадцать третьего числа я совершил предательство! А как же увиденные Слюневым видеозаписи подрывов… Неужели они не в счет? — Егор не знал наверняка, что видел Слюнев, не знал и того, что это были подрывы вовсе не его… других; и кратковременные перемены в поведении комбрига, по отношению к Егору и его саперам, были спровоцированы всего на всего тем, страшным зрелищем, чужих подрывов, быстро выветрившихся из памяти полковника. Потому как никогда прежде он не был свидетелем таких страшных картин воочию, не видел этих ужасных «короткометражек», и дал себе зарок не смотреть ничего подобного впредь. Вынесенный вердикт прозвучал весьма четко и жестко, как гром среди ясного неба:

«Награде не быть!».

После этих слов Егор просто вышел из штаба, вышел, чтобы не слышать этого всего:

«Товарищ старший лейтенант, вернитесь! Я вам приказываю!»…

— Плевать! — Егор шагал под дождем. На лицо пали холодные капли дождя и слезы на глазах уже больше не держались. — Думаю, они с легкостью найдут достойного… среди себя!

Егор вернулся с грозным выражением лица, разделся и залез в кровать. Было тоскливо. Он сцарапал с тумбочки свой дневник и накрыл им лицо. Так было намного уютней, и он быстро справился с собой, закрыл глаза, чтобы отдохнуть от неудавшейся, как ему казалось, жизни. Последняя запись была сделана им сегодня, рано утром: