Чтение онлайн

…Всегда возникает желание силы. Одни… вторые… все желают! Но, одним это удается сделать, а другим — нет; потому что нужно приложить невероятные усилия, чтобы это сделать, чего делать, почти всегда не хочется… — приложить усилия… желание силы… И тогда дурак, становиться и не дурак вовсе. Вот, только когда другие, понимают это превосходство — начинают завидовать, чего делать не хочется, а по природе, все равно выходит, и тогда, своим коллективным неблагополучием… делают недурака, снова дураком! У нас все так устроено… И даже этот девиз, под гнетом которого некогда рушили врага, и звучал торжественно: «Служу Советскому Союзу!», — он рухнул, рухнул вместе с державой. Что стало ему на замену: «Служу Отечеству!»… или «Служу России!»… или «Служу Российской Федерации!»… Только за несколько последних лет его меняли неоднократно, кроме, неизменного: «…и Разведке!», «…и Спецназу!» — «Служу Отечеству… и Спецназу!»… Незыблемо, хоть что-то! В остальном же — дураки… Не зря народный герой на Руси — Иванушка-дурачек…

…Мы воюем не зная врага. Мы его не изучаем. Мы его не хотим знать… Он — враг; и потому, не хотим знать, но хотим уничтожить. А как? Мы же не знаем своего врага! Он поет свою песню. Танцует языческие танцы. Возможно, и песня у него одна… Одна и та же; и танец… тоже один, в круге, — топай ногами, хлопай в ладоши… И поют они ее сотни лет. Но не один военный, ни один русский солдат не знает ее, не знает, о чем поется… Может она о птицах, может о дожде… Может, она о земле? А, может, она об отцах, что защищали ее, засевали и строили на ней свои дома. Любили покладистых женщин, растили гордых детей… Да, пусть она хоть о говорящей реке, шагающих деревьях и огненных мальчишках! У нас такой песни — нет! У нас одна «семья», слова этой песни переписывает и переписывает, что мы и слов-то ее запомнить не можем. То она — «Патриотическая песня» Глинки, слова которой так и не были официально утверждены. То, она — мелодия… музыка Александрова от прежнего гимна Советского Союза, слова, к которой обещали внести в будущем… Так и живем — без «слова», мычим под музыку… Скоро, добавят текст Михалкова и Эль-Регистана, и это будет вместо того, чем пользовались с 90 года, с чем молчали с 55–77 год, и что было с марта 44 года:

…Мы армию нашу растили в сраженьях. Захватчиков подлых с дороги сметем! Мы в битвах решаем судьбу поколений, мы к славе Отчизну свою поведем… «Что будет?» — вот вопрос. Боюсь, что и там… ничего не будет. Куда армию поведем? Вести-то не куда! Уже привели! Больше армию никто не растит… а с 77-го, с года моего рождения по сегодня, армии, вообще, в «главной» песне нет… Посмотреть бы на того, кого за эти два десятилетия локальных вооруженных конфликтов «…партия Ленина вдохновила на подвиги»?.. Может быть, это наш стыд?.. А может «их»?.. Потому и служим, не знаем кому — России… федерации… Отечеству… родине… народу… — Кому? кому? Кому?.. «Служить бы рад, прислуживаться тошно!» Родина — отвернулась от нас, и народу — наплевать!

…Смотришь футбол. Чемпионат мира… Все команды поют свою песню — свой гимн от сердца, руку держат на сердце… А наши футболисты — поют, стесняются, будто им слова вчера показали… а они, так готовились — «угловые», «пенальти»… схемы рисовали… «штрафные» били-пили, что запомнить слов песни не получилось!

…Можно подумать, что у меня синдром ложного патриотизма! «Вот это защитник Отечества?!», — скажут про меня; воскликнут те, кто являются ее пламенными приверженцами. Они громко распевают патриотические песни, машут флагами и находятся подальше от войны… Они, облачены в костюмы и шелковые рубашки, затянуты разноцветными галстуками-удавками. В свои двадцать с небольшим лет, они, козыряют депутатскими удостоверениями в ночных клубах, обозначая и выставляя на показ свою лощеную значимость. Они… те, кому досталось многое только по случайности рождения, мне знакомы, их много. Те, кто имеет на своих плечах «старлейские» звезды, сродни мои, — знаю… Их звезды горят ярче, да и размером больше кажутся, и сделаны из драгметалла. Вот только вряд ли они пройдут путь моих — тускло-алюминиевых звезд… — На секунду Егор задумался, и полушепотом запел песню из детства:

Егор запнулся, конечно, он знал последние строки песни, как и пропущенный второй куплет, но петь их ему не захотелось.

Ассоциации, которые возникали с последней строчкой восьмистишья, навевали горечь. Клятва, которую Егор принес в юности, как показали последние три месяца жизни, ничем достойным не увенчала.

— С чего начинается Родина? — грустно выдохнул Егор. — Я тоже знаю эту песню. Представляю, как патриоты, политики, олигархи поют ее на корпоративных «вечерухах» — грустно так и любовно…

…Я — защитник «продажного» Отечества! Последний из Могикан… Последний среди тысяч таких же обезличенных и преданных, проклятых и забытых… Презираемых, теми, кто и поставил нас под пули. Вот, она, «онкологическая» болезнь нашего общества, нашей страны! В эту войну, как в раскалённую печь вооружённого конфликта, Отечество подбрасывает наши фамилии и наши имена… И одна вещь, поглощает вещь другую — новый, особенный человеческий материал… Глупо думать… Глупо как-то все… «Не умеем жить…», — сказали бы самураи… — думал Егор, внимательно осмотрев грязный от заварки ободок кружки, поставил ее на стол. — Не умеем… — «а жизнь, она ведь в каждой чашке чая»

Когда Чечевицына привели в палатку саперной роты, Егор метал в столбик беседки металлические ножницы, которые раз за разом втыкались в дерево. Егор делал это резко и неистово, и уже совершенно не глядя на столб, потому что его остервенелый взгляд был направлен на Чечевицына, который свои глаза неумело прятал.

Тому, по силе волнения, было в равной степени, страшно и смотреть на Егора и не смотреть на него. Смотреть было неприятно и невыносимо, а не смотреть — б'oязно, потому как Егор мог сотворить нечто непредсказуемое. Тем более, что в руках Егора были ножницы, которыми он одинаково хорошо владел, будь то стрижка ногтей или метание, вроде ножа.

Беглец, сопровождаемый Хлебодаровым и «когда-то бывшим ротным» Жбаковым, что вдруг ни с того, ни с сего, стал проявлять не дюжую активность в этом деле, вошел на трясущихся ногах, в отличие от провожатых, что вошли бодрыми, уверенными походкам, которыми входят победители в завоеванные города.

Егор остался на месте.

Оторвавшись вперед от Чечевицына, Хлебодаров расставив в стороны руки, пошел на Егора, а сравнявшись с ним, обеими руками обхватил его за плечи, увлекая за собой.

— Егор, мы его в роте у тебя оставим… Только, ты, его не трогай!

— Его я трогать и не собирался! У меня теперь другие враги! А ты… — Егор окрикнул проходящего мимо Чечевицына, — не попадайся мне на глаза, вроде нет тебя, понял? Попадешься… будешь убит!

Жбаков, прикрывая собой Чечевицына, выступал в роли телохранителя, а Чечевицын и вовсе хотел развернуться, чтобы бежать прочь.

Каждый раз, сталкиваясь с Егором, на пороге палатки, Чечевицына охватывал панический ужас, что его начинало трясти. Никто из солдат, прилюдно, по крайней мере, на глазах Егора с Чечевицыным не общался, так казалось Егору. Но позже выяснилось, что его бойкотировали все солдаты, в чем для Егора чувствовалась солдатская солидарность.

Вечером, Егор напился. Намеренно ища встречи с Чечевицыным, столкнулся с ним дважды; дважды несильно ударил, но солдат стерпел.