Чтение онлайн

— Ну знаешь, знакомством это вряд ли можно назвать… Так, «привет-пока»!

— Повезло же вам, — с грустью сказал Егор, осознавая, что никогда он не будет знаком с Юрием Юлиановичем. И, что где-то есть Егор со стихами. И где-то есть Шевчук.

— Слушайте: а, правда, вкусно! — согласился Юрка, показывая глазами на бутылку с грушевым напитком, которого к этому времени осталось полбутылки.

— Елки-палки! — с укором выдохнул Стеклов. — Юра…

— Чё такое? — Крутий сделал невинное лицо, будто искренне не понимал в чем дело.

— Ты чё творишь! Это же запивон! — неунимался Стеклов.

— Ну, правда, вкусно… — Юра виновато и нежно улыбнулся.

— Юр, — Егор ткнул Крутия кулаком в плечо, — хорош глазки строить, прикури сигарету?

— На, держи… — отозвался Крутий, протянув тлеющую «палочку наслаждения» Егору.

Егор глубоко и сладко затянулся дымом и с таким же удовольствием медленно выдохнул, став еще задумчивей:

«Что в этом мире наша жизнь? — задумался Егор. — Человеческая жизнь… По пространственной принадлежности к бытию, — жизнь, — самая обычная, незаурядная вещь. Экономически, не особо дорогая… Такая же, как одноразовый стаканчик, одноразовый бритвенный станок, туалетная бумага, презерватив, зубочистка… В этом «мире вещей» я и сам вещь одноразовая… — Юрка Крутий протянул Егору сосиску, держа ее темными пальцами, грязными. — Мир состоит из вещей. Так, или иначе, мы в этом мире тоже вещи… — откусив сосиску, Егор, отрешенно посмотрел по сторонам, — вещи, определяющие порядок вещей… Мы — основные вещи, потому что мы научились подчинять себе другие, ставшие второстепенными, и стали управлять ими. Мы научились создавать и определять превосходство первых вещей над вторыми, вдруг узнав в них потребность. А почувствовав в них необходимость, мы установили каждой вещи ценность, определившую их цену. Вещи стали окружать нас повсюду, и мы научились окружать себя именно теми вещами, в которых чувствуем нужность. — Егор отрешенно поглядел на болтающих друг с другом Стеклова и Крутия. — Мы стали разделять вещи: ненужные и необходимые, желанные и нежеланные, вечные и одноразовые, постоянно корректируя к ним отношение… Однажды, линия жизни, та самая воображаемая ось, вокруг которой мы вращаемся, перестала быть прямой, и наступил хаос. Сейчас, мир лежит в руинах, разложенный на камни, по кирпичикам, и важно сохранить в нем себя… такими как есть… такими, какими надо остаться…

— Ну, что… давайте выпьем? — предложил Крутий.

— Давай… — сказал Вовка. — «За одноразовых!»

— За одноразовых…

— За одноразовых… — Все трое глухо чекнулись пластмассовыми стаканами. Грозно заглядывая, каждый в свой стакан, выпили.

«Пьем, — думал Егор. — Я, Крутий Юра и Стеклов Володя… Сыро, зябко, мерзко — пока… Но так приятно, что вместе!»

— О!.. — неожиданно вспыхнул Егор. — Эй, «один», ко мне!.. — Егор подозвал стоящего к нему спиной солдата, которым оказался наводчиком БТРа, — пользоваться фотоаппаратом умеешь?

— Не-а, товарищ старший лейтенант…

— Что никогда фотоаппарата не было? — спросил Егор, достав из разгрузки сверток.

— Не было. Чё мне в деревне фотографировать? Коровьи лепешки?

— Фу, блин, «деревня»! Людей… на память! — Егор протянул ему старую затертую мыльницу. — Смотри, все очень просто… прицелился… нажал на эту кнопку, понял?

— Ага…

Быстренько убрав в сторону, с кадра, бутылку водки, одноразовые, пластиковые стаканчики, ребята замерли… Осталась только разломленная наспех булка белого хлеба и насаженные на шомпола автоматов — сосиски, разогретые на небольшом костерке. В ожидании вспышки фотокамеры, казалось, будто все пытаются улыбнуться; а на деле, — лица серьезные, уставшие. Так смотрят в объектив фотокамер «звезды» мирового кинематографа… Вроде улыбаются, а в действительности, просто замерли с куском сосиски и хлеба во рту, чтобы дожевать потом… после фотосессии.

После вспышки — все продолжили жевать.

— Ну вот, — улыбаясь сквозь хлеб во рту, сказал Егор, оберначивая фотоаппарат какой-то серой тканью, — будет фотография на память! Я знаете, что заметил? Что желание фотографироваться, возникает почему-то только тогда, когда пьем… Несомненно, это исконно русская черта характера, — с гордостью сказал Егор, — запечатлеть навечно, когда хорошо!

— А что? Действительно, хорошо, скажи? — Крутий, весело толкнул в плечо Стеклова.

— Угу, — сказал Стеклов, с набитым ртом.

Егор улыбался:

«Хорошо здесь… Разговариваем… — жевал Егор. — В основном о себе и то, что делаем… В сердцах, часто, обзываем себя — «одноразовыми»… Не редко слыша такие слова от других, они кажутся обидными, из-за чего, нередко, бывают конфликты… Все на нервах… Сам о себе, говорю это абсолютно свободно — не коробит. Наверное, в душе, понимая всю объективность этого слова, оно, не коробит никого из нас. Пьем… едим сосиски изготовленные из «туалетной бумаги», вытирая грязные руки туалетной бумагой… Не так давно купил себе одноразовых, бритвенных станков… — бриться ими второй раз — невозможно! Одноразовые, воистину!.. Пью… жую… смотрю на ребят и думаю — сижу тут, среди одноразовых вещей…

Сегодня, 27 февраля — ПРИЕХАЛА СМЕНА! Я рад! Я просто счастлив! Получил три(!) письма… наверное, в бригаде копились. Скоро домой! 10 марта — прощай Грозный… Еду к сыну! Я еду к жене!

Час ночи уже… не могу уснуть! О, кажется, вспомнил, хочу секса!

…Из письма: «…сын катался на лифте… Сосед, с какого-то этажа отругал его за это — тот труханул… теперь, из дома не выходит, боится».

Приеду, напугаю соседа, чтоб…

— Вов, спишь?

— Нет еще…

— Слушай, Вов, ты когда в школе учился… на открытых уроках… ну, рассказывали про героев, ветеранов… про настоящих мужчин. Ставили их в пример? Была у вас такая штука?

— Конечно! Что думаешь, я в тайге, что ли, жил? Школьная программа-то одна на всех, ничем не отличалась?

— Да, нет… Я думаю, что сейчас, наверное, вообще такого нет…

— Как же он тогда назывался… не помню… — перебил Стеклов Егора.

— Урок мужества…

— Точно! Откуда помнишь?

— Да был тут на одном… таком… уроке. С командировки прошлой, домой приехал… военрука школьного случайно встретил… В общем, пригласил…

— Ну, а говоришь — нет такого…

— Да ты знаешь, — Егор поморщился, — как-то все нелепо вышло. Все это мероприятие… — Егор замолчал, интонацией голоса давая понять, что разговор, вроде, как исчерпал себя.

— Что не так-то?

— Да, нет… я просто…

— Давай, колись? Ну?

— Да. Чего там… Меня когда пригласили, знаешь, как-то я даже сперва обрадовался этому предложению. Готовился. Думал, что скажу ребятам, представлял, как расскажу им… о мужестве таких же, как они подростков-солдат… о подвигах их, достойных любого взрослого сознательного геройства. Голова от информации пухла, так много было всего для живой беседы, для рассказа… Военрук, еще говорит, ты мол, в форме приходи, с наградами, так наглядней будет… — Егор замолчал, задумался.

— Ну, и чего? — торопил Стеклов.

— Да, что, что… пришел я, в форме… с наградами… В класс захожу: двадцать три — девочки, четыре — пацана! Лица такие… Пацанам — все по хрену, девчонкам — интерес… ну сам понимаешь… за медали подергать, в шеврон пальцем потыкать! Стою… а сам, пугалом себя ощущаю! Стремно, пиз. ц! Рассказал, что учился в этой школе, как училище военное закончил, как на войну поехал… Девочки, вроде слушают, а парни, так… кто в носу ковырнет, кто под стол заглядывает, кто с соседкой болтает… Я стою, у доски, говорю… сейчас, уж не помню о чем… рассматриваю их. Чувствую, что заводиться начинаю! Ненавистью… А потом вдруг обрываюсь, и говорю военруку: «Владимир Николаевич, мне нечего им рассказать!»

— И…

— Что и… все. Вышел я потом, думаю: «во, дурак, поперся, кому и что рассказывать? Все! Больше на уроки не хожу!» Иду; девочка одна догоняет, следом… в руках линейка пластмассовая, думал, треснет ей сейчас, руки дрожат, и говорит: «Я теперь знаю, кто настоящие мужчины! Есть, кого младшему брату в пример ставить! Я сегодня поняла: настоящие мужчин — это Вы! Те, кто готов ради спасения жизни других людей раз за разом отправляться под пули… Я горжусь тем, что в нашей стране есть такие люди… Ты знаешь, Вов, она мне это сказала, будто бы… за всю школу! Я в глазах песок почувствовал.