Чтение онлайн

— Можно мне это взять? — спросил он, и щеки его вспыхнули.

— Съешьте ее, если нравится!

— Прощайте и всего вам хорошего! — сказал Олави, схватил руку девушки и сжал ее, не сознавая, что делает.

— Черт их разберет — оба полоумные! — проворчала девица, когда Олави сбежал с крыльца.

III

У дороги

Путник шагал по желтой дороге, окаймленной зеленью. Он двигался, как заведенная машина: молча, ни о чем не думая, не оглядываясь по сторонам.

Дорога шла в гору. На вершине холма путник резко остановился. Так останавливается машина, когда у нее кончился завод или когда она наткнулась на непреодолимое препятствие.

Внизу, у ног путника, лежала небольшая долина. Зеленый лес окружал ее, как изгородь окружает хорошо возделанный сад. В этом саду виднелись холмы, отлогие пашни, пестрые луга, ряды снопов, стога сена, лоскутки полей, дома, речка с мостом, водопад и две мельницы — на левом и правом берегу.

Едва окинув взглядом расстилающуюся перед ним картину, путник пришел в волнение. В памяти мгновенно возникло давно позабытое.

Казалось, здесь все по-прежнему. Взгляд нетерпеливо скользил вверх по речке. Мельницы глядели друг на друга, каждая со своего берега, так же как они глядели с незапамятных времен. Но это были уже не прежние бревенчатые мельницы, а новые, каменные.

Путник испугался: может быть, и все остальное уже изменилось и только с виду кажется прежним? Чего только не могло произойти за столько лет в этой маленькой деревушке! Ему было страшно встретиться с переменами. Медленно, тяжело ступая, он начал спускаться в долину, и чем ближе подходил к деревне, тем беспокойнее становилось у него на душе.

Дорога сворачивала. За поворотом звякнул колокольчик и показалось стадо щипавших траву овец. Рядом с ними на заборе кувыркался пастушонок — в распахнутой на груди рубашонке, в полотняных штанах.

Путник обрадовался: овцы и пастушок, во всяком случае, были такими же, как прежде.

— Здравствуй! — приветствовал он мальчика, словно старого знакомого. — Чей же ты сын?

— Да я просто Тийнин сын, — бойко ответил ему мальчишка.

— Вот оно что. — Путник перешагнул через канаву, присел на обочине дороги и закурил. — Что слышно в деревне? Я здесь когда-то бывал и немного знаю ваши места, но давно уже ничего о них не слыхал.

— Да что слышно? — отвечал пастушок, польщенный доверием, и слез с забора. — Вы слыхали, что у Маттила Дочка получила первый приз на выставке жеребят?

— Нет, братец! — отвечал пришелец улыбаясь. — Первый приз, говоришь? А еще что?

— Да что еще! — Маленькие умные глазки блеснули. — Да! Майя из Тиенсуу вышла замуж! Ее взял сапожник из города, им теперь избу строят — вон там на выкорчеванной поляне. Видите?

— Как же, вижу! Красивая, видно, будет изба…

— Там будет печка и духовка… Да, и у Ниеми свадьба была, Анникки выдавали. Она только теперь замуж пошла, хотя к ней каждый год женихи сватались, и богатые.

— Вот оно что. — Путнику показалось, что кто-то стукнул его в грудь. Он поспешил узнать другие новости.

— А что в Коскела? — спросил он нетерпеливо.

— В Коскела? Старый хозяин весной помер и…

— Умер? — Казалось, огромный молот ударил в грудь путнику и сплющил все одним ударом.

— Да, гроб везли на паре, и на лошадях были белые простыни… а гроб был весь-весь разрисован серебряными звездами — будто небо.

Путнику показалось, что день померк и только какие-то серебряные звезды пляшут во тьме.

— Вы его знали? — спросил мальчик, с удивлением разглядывая лицо путника.

— Знал, — глухо ответил Олави.

— И хозяйка тоже плоха, — с воодушевлением продолжал мальчик. — Совсем при смерти… В груди у Олави все сдавило.

— Так что теперь в доме вроде ни хозяина, ни хозяйки нет…

Олави хотел встать, но боялся, что ноги его подведут.

— Говорят, сын, который должен был стать хозяином, где-то пропадает… и не возвращается домой.

Олави встал и пошел.

— До свиданья, мальчик!

— До свиданья! — удивленно отвечал пастушонок, глядя вслед путнику. Тот удалялся, тяжело и медленно ступая по дороге.

Наследство

«Войди!» — приглашал ключ.

Но Олави стоял усталый, подавленный тем же чувством, которое охватило его, когда он подошел к двери.

«Войди, ты уже довольно пропадал!»

Олави тронул ключ, но почувствовал себя малым ребенком, который может дотянуться до ключа, но не может его повернуть.

«Клак-клак!» — нервно щелкнул ключ в замке под его дрожащей рукой. Олави перешагнул порог.

Ему показалось, что он вошел в кирку[13]. В комнате стояла торжественная тишина, чувствовалось какое-то страстное ожидание — точно так же, как тогда, когда он мальчиком впервые вошел в храм.

Как и тогда, его глаза устремились прежде всего в глубину помещения, и он увидел почти то же, что тогда. В храме стоял молодой мужчина и протягивал руки навстречу детям — здесь лежала старая, иссушенная болезнью женщина, и лицо ее светилось любовью.

Глаза старой женщины блеснули, точно она увидела чудо, потом прищурились, словно она хотела убедиться, что не ошиблась, и, наконец, засияли, будто она поверила, что чудо свершилось. Она приподняла дрожащую голову, села, открыла рот, пошевелила увядшими губами, но не смогла ничего сказать и только протянула трепещущую руку навстречу тому, кто стоял в дверях.

Олави подошел к кровати. Он схватил руки матери и сжал их. Оба смотрели друг на друга, не в силах вымолвить ни слова.

На глаза матери навернулись тихие слезы, ее изможденное лицо осветилось, как осенний лес под лучами солнца. Тонкие поблекшие губы дрожали, — казалось, они готовы и расплакаться и рассмеяться.

— Ты пришел, — сказала наконец женщина слабым голосом. — Я знала, что ты придешь, и рада, что пришел именно теперь.

Мать устало откинулась на подушки, Олави опустился на стул рядом с постелью. Оба держали друг друга за руки.

Мать лежала на боку, лицом к сыну, и глядела на него сначала нежно, потом вопросительно.

— Ну, сынок? — спросила она почти шепотом.

Но сын не мог ничего ответить.

— Посмотри мне в глаза, Олави! — попросила мать.

Сын поднял на нее большие, темные, усталые глаза, поднял и быстро опустил.

Мать перестала улыбаться. Она долго и внимательно разглядывала острый подбородок, худые щеки, усталые веки, бледный лоб сына.

— Может быть, это было неизбежно, — сказала она, помолчав, будто говорила не с сыном, а с кем-то третьим. — «И когда он растратил все свое наследство, он сказал: „Я встану и…“».