Чтение онлайн

— А не понимал, что это так всеобъемлюще, что это основной закон жизни и счастья для всего, что есть на земле. Только теперь я постиг, что каждый из нас по отдельности — как земля без воды, как дерево без корней и почвы или небо без солнца и туч. Я понял тайну всего живого, силу, которая не позволяет человеку сломиться.

— На свете нет ничего выше любви, почему же люди никогда не говорят… о ней самой, почему они только называют ее?

— Я думаю, потому что она слишком велика и священна. И еще потому, что ее нужно пережить самому. А тот, кого она захватит, тот не станет о ней говорить, он будет только жить ею. Слушай, я вспомнил кое-что. Этот случай в плохонькой торппе все тебе объяснит.

— Ты сам это видел?

— Да. С тех пор прошло уже много лет. Как-то в холодный зимний день меня послали в ту торппу по делу. Стекла там были затянуты морозными узорами и ветер свистел во всех углах. Двое детей сидели у очага и грели свои посиневшие от холода ножонки, двое других ползали по полу и ссорились из-за последней горбушки хлеба…

— Они были так бедны? — участливо спросила девушка.

— Очень бедны. А в постели, завернутый в лохмотья, лежал рядом с матерью пятый — он только что родился.

— В холоде?

— Да. За столом сидел хозяин. Он глядел на ребятишек, которые ползали по полу, потом на мать с малышом — глядел и улыбался, а его исхудалое, высохшее лицо необъяснимо светилось.

— А мать? — напряженно спросила девушка. — Она, наверно, тоже улыбалась?

— Они оба улыбались. И их улыбка вмещала все: детей, холод, лохмотья. Я так смутился, что не знал — куда мне глядеть. «Несчастные, — подумал я тогда. — Неужели они так отупели, что не могут плакать?» Но теперь я понял их: это улыбалась их любовь — тайная и глубокая. И старая развалина казалась им дворцом, а дети в лохмотьях — принцами. Вот они и улыбались.

Оба помолчали. Олави почувствовал, как по телу девушки пробежала дрожь.

— Да, человек и в самом деле — непостижимое существо. Я тоже хотела бы быть хозяйкой такой торппы, — пусть бы окна были затянуты льдом, пусть бы дети были в лохмотьях, лишь бы только… — она не договорила и заплакала.

— Что — лишь бы? — ласково спросил Олави, касаясь рукой ее волос.

— Лишь бы быть той, которую любят, которой принадлежат полностью и навсегда, — страстно отвечала девушка.

Олави стало не по себе. Казалось, в их счастье вмешалось что-то непонятное, тревожное и жалкое.

— Нет, пусть даже не так… пусть бы быть хоть той, рядом с которой в постели улыбается завернутый в лохмотья комочек, — решила девушка и крепко прижалась к его коленям, точно превратилась в неделимую его часть.

Горела лампа, топилась печка.

Девушка, как обычно, сидела на полу, обнимая колени возлюбленного. Она заботливо укутала их в передник, будто они были ее собственные.

— Работай, я не буду тебе мешать, — говорила она. — Я только погрею твои ноги и тайком тобой полюбуюсь.

Олави ласково взглянул на нее и продолжал работать.

— Олави! — воскликнула вдруг девушка. — Что же я буду обнимать, когда ты уйдешь?

Она глядела на него совершенно беспомощно. Олави сделал беспокойное движение, будто неверно написал цифру и теперь не может ее стереть.

— Ничего, — ответил он шутливо, — у тебя ведь и раньше ничего не было.

— Ну, то раньше, а теперь должно быть!

Ее голос прозвучал так странно, что Олави невольно вздрогнул, положил карандаш и посмотрел на огонь. Ему казалось, что с ним ребенок — умный, чуткий ребенок, который понимает и чувствует многие вещи лучше взрослого. И теперь этот ребенок стал задавать упрямые вопросы, на которые взрослому трудно ответить так, чтобы ребенок не огорчился.

Девушка виновато поглядела на него.

— Не сердись, Олави, — сказала она. — Это ребячество. Продолжай свою работу. Просто мне очень тяжело.

— Ты такая добрая, — растрогался Олави, — мы поговорим с тобой об этом в другой раз.

— Хорошо, хорошо, в другой раз.

Но пустота собственных слов звенела в ушах Олави. Он взялся за карандаш и не мог продолжать работу; рука бессознательно выводила на полях счетной книги квадраты, а внутри них — большие вопросительные знаки.

Девушка прижалась щекой к его колену и зажмурила глаза. Но мысль ее шла своим чередом, и, когда она подняла голову, в глазах ее горело пламя давешнего настроения.

— Олави! — сказала она возбужденно. — У тебя очень много дела?

— Нет, а что? — Он по голосу догадался: девушку занимает что-то особенное.

— Я вспомнила одну старую историю, и мне хотелось бы рассказать ее тебе.

— Расскажи! — оживился Олави и почувствовал облегчение. — Ты единственная девушка, которая умеет рассказывать и даже сочинять сказки.

— Эту не я сочинила, я слышала ее от других, — заверила девушка.

— Ну, и как же она начинается? — спросил Олави и взял ее руки в свои. — Жили-были… не так ли?

— Именно так, с этих самых слов. Жили-были девушка и юноша. И они любили друг друга, особенно девушка любила — так, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Она посмотрела на Олави, чтобы увидеть, какое впечатление произведет на него начало сказки.

— Красивое начало, — сказал Олави, но насторожился.

— Они часами сидели в холмистых рощах или под старыми березами и рассказывали друг другу о своем счастье. Но девушка не могла выйти замуж за юношу. Им пришлось расстаться. Юноша должен был далеко уехать, и девушка знала, что никогда больше не увидит она своего любимого.

Глаза Олави потемнели: ему становилось все тревожнее.

— Продолжай, продолжай. Что же было дальше?

— Перед самой разлукой девушка сказала юноше: «Оставь мне какой-нибудь знак, чтобы я всегда чувствовала себя твоей, чтобы никто не мог исторгнуть тебя из моего сердца».

«Где же я оставлю тебе такой знак?» — спросил юноша.

«Там, где сердце», — отвечала девушка и обнажила грудь.

Юноша вытащил финский нож и его острием нарисовал на груди девушки сердце. Девушка сжалась от боли, а юноша закрасил это сердце, как делают моряки, украшающие татуировкой свои руки. Когда рисунок был готов, он поцеловал его, и влюбленные расстались.

Олави понял, к чему клонила девушка.

— А потом? — спросил он тихо. — Что было потом с девушкой, у которой был знак на груди, и с юношей, который этот знак оставил?

— С юношей? — сказала растерянно девушка и подумала. — Об этом в моей истории ничего не говорится, в ней рассказывается только о девушке.

— Ну да, это естественно, юноша ведь уехал, — сказал Олави. — А девушка?

— Девушка смотрела на этот знак каждый вечер, когда раздевалась, и каждое утро, когда одевалась.