Чтение онлайн

Она была очень счастлива: ей казалось, что ее любимый не покинул ее. Но потом ее родители потребовали, чтобы она вышла замуж. Девушка этого не хотела, но ей пришлось покориться. Мужа она не любила. Тайком глядя на знак, она все шепталась со своим любимым. Ей казалось, что он на самом деле ее слышит, — и она была счастлива.

— А муж? Ничего не заметил? — спросил Олави.

— Нет, мужчины редко замечают такие вещи. Но потом у нее родился ребенок. Это был ребенок ее мужа, но у него был точно такой же знак на груди, как и у нее. Муж увидел этот знак.

«Что это такое?» — холодно спросил он.

«Родимое пятно», — ответила девушка.

«Не лги! — закричал муж. — Это наследственный знак, немедленно покажи мне грудь!»

Девушка не повиновалась: она считала, что мужу нет до этого знака никакого дела. Муж почернел от злобы и рванул ее платье. Тогда девушка, бледная как снег, гордо выпрямилась и, не дожидаясь вопросов, заговорила сама:

«Это знак от возлюбленного моей юности, чтобы я всегда принадлежала ему — и я всегда ему принадлежала!»

Глаза мужа сверкнули, он молча вытащил нож и пронзил ее грудь в том самом месте, где был знак.

Рассказчица хотела еще что-то добавить, но голос ей изменил. Олави тоже было не по себе.

— Ты хорошо рассказала, — заметил он глухо. — Но конец очень страшный.

— Нет, он совсем не страшный, он прекрасный! Девушка ничего другого и не желала, она умерла улыбаясь, как умирают блаженные. Но это еще не конец, есть продолжение.

— Продолжение? — удивился Олави.

— Да, — кивнула рассказчица. — После смерти девушка явилась к небесным вратам. Там, как всегда, стоял святой Петр.

«Тебе сюда нельзя, — сказал Петр, — потому что у тебя на груди знак твоей былой страсти».

Но господь бог сидел на своем троне и услышал слова Петра, потому что дверь зала была приоткрыта. «Откройте дверь!» — приказал он и посмотрел на грудь девушки, а она совсем не испугалась. «Неужели ты в этих делах ничего не понимаешь? — с упреком сказал бог святому Петру. — Она осталась верна любви своей юности. Входи, дочь моя!»

Рассказчица умолкла. Синий огонь плясал в печке.

— Спасибо, Вьюночек, я понимаю, о чем ты думаешь, — шепнул наконец Олави, целуя горячие руки девушки. — И как красиво ты это сказала…

— Вряд ли ты все понял, — возразила девушка. — Это ведь еще не конец…

— Нет еще?

— Нет.

Девушка высвободила руки и обняла колени Олави, точно положила к его ногам все, что таилось в этом рассказе.

— Оставь мне такой знак! — взмолилась она. Олави бросило в жар.

— Нет, нет, Вьюночек, не требуй от меня такого дара, да я и не умею, — испугался он.

— Ты умеешь все, что захочешь, — любовь все умеет.

— Но твой рассказ…

— Ты ведь сам сказал, что он красивый?

— Да. Он красиво задуман, но конец ужасный.

— Самое прекрасное ты называешь ужасным. Так ты не можешь? — спросила она с дрожью в голосе.

— О, господи. — На лбу у Олави выступили капельки пота. — Я ни в чем не хотел бы тебе отказывать, но конец этой истории не выходил бы у меня из ума.

— Я была почти уверена, что ты не поймешь меня, потому что ты — это не я. Но что-нибудь я должна получить, иначе я не смогу жить, — сказала она горячо. — Посмотри-ка!

Она вытащила спрятанный на груди футляр из синего шелка с красными тесемками.

— Он лежит у меня на сердце — видишь?

— Какой красивый! — воскликнул Олави, хватаясь за футляр, как утопающий за соломинку. — Ты хочешь что-нибудь положить в него?

— Да.

— Волосы? Неужели ты такой ребенок?

— Нет, я не настолько ребячлива.

— Цветок?

— Нет.

— Стихи на память?

— Нет, нет, — всего тебя!

Олави посмотрел на нее растерянно, он не понимал, чего она хочет, и снова испугался.

— Не понимаешь? Твою фотографию!

— Но у меня только одна, и я никому не дарил своих фотографий.

— Ты хранил её для меня, — уверенно сказала девушка.

Олави стало стыдно. Он чувствовал себя жалким. Почему он сейчас не встанет, не обнимет этого дрожащего ребенка и не скажет: ты задела самые глубокие струны моего сердца — ты моя и я твой, теперь и на веки веков.

Он встал.

— Это верно, я приготовил ее для тебя, только для тебя и ни для кого другого, — начал он горячо, но тут же умолк: казалось, все его тело налилось тяжелым песком. Ослабевшими руками разыскал он в ящике стола свою фотографию и как подкошенный свалился на стул.

Девушка глядела на него, и в глазах ее светилось счастье.

Олави опустил голову:

«Что со мной случилось? Зачем я обманываю ее и себя? Зачем я подаю милостыню той, которая должна была бы получить все?»

А девушка держала в руках фотографию и переводила сияющий взгляд с нее на Олави.

— Да, это ты, — сказала она наконец и тихонько прикоснулась к фотографии губами. Потом она спрятала ее в футляр, который быстро исчез у нее на груди.

— Теперь я ни о чем больше не буду тебя просить. Ты уйдешь и все-таки останешься со мной. Вечером, ложась спать, я поговорю с тобой, а утром сначала погляжу на тебя и пошепчусь с тобой как теперь. А когда меня похоронят, то и ее похоронят вместе со мной.

Олави казалось, что кто-то разрывает его на множество кусков. Он посмотрел на девушку. Как все в ней цельно, светло, чисто! Почему и он не может быть таким же? Что с ним случилось?

Ему хотелось сесть на полу рядом с девушкой и сказать слова, которые снова превратили бы его в юношу — чистого и цельного, способного чувствовать так, как чувствует она. Но он не мог. «Твоя весна прошла безвозвратно!» — кричал в нем какой-то леденящий душу голос. И когда девушка обняла его ноги, он едва осмелился наклониться к ней и положить руки на ее плечи. Потом он робко коснулся губами ее лба, точно просил у нее прощения.

Девушка плакала. Глаза Олави тоже увлажнились. Но их слезы возникли в разных источниках, у каждого из них было свое горе.

Темные круги

Было воскресное утро, тихое, спокойное, безмятежное.

Олави только что побрился и сидел еще за столом, расчесывая перед зеркалом волосы.

«Кажется, виски углубились, — подумал он. — Но зато вид от этого более мужественный!»

Он положил щетку на стол, слегка повернул голову и еще раз взглянул в зеркало.