Чтение онлайн

— Мэтч, будь добрым малым, принеси леди ведро свежей воды, чтобы умыться, — командует его напарник.

— Есть, — отвечает Мэтч. Его взгляд на мгновение встречается с моим, прежде чем он поспешно уходит.

— В углу — ведро для нужд. — Напарник кивает на угол, где стоит емкость. Погодите, как я должна...? С закованными запястьями я не могу поднять подол платья. Он читает этот немой вопрос на моем лице, и в его бороде проскальзывает гаденькая ухмылка.

— Разберешься, — бросает он, пожимая плечами. И уходит, не добавив больше ни слова.

Ублюдок.

Я делаю глубокий вдох и шаркаю к стене напротив решетки, а затем позволяю себе сползти по ней вниз, пока не касаюсь холодного пола. Сгущается тьма, а вместе с ней приходит печаль. Я закрываю глаза и вслушиваюсь в шум воды, бьющейся о корпус, пытаясь найти в этом утешение. На мгновение мне почти удается ощутить гул стаи, взмахи хвостов в темной воде, голос матери, великий мне подняться на поверхность и глотнуть воздуха. Она любила меня, даже когда остальные шептались, что я «неправильная», что сирена, рожденная без хвоста, вовсе не должна была появиться на свет. В конце концов, они все равно бросили меня. Интересно, было ли всё это зря, обрету ли я когда-нибудь хвост, который будет рассекать течение так, как положено? Но я отказываюсь сгинуть в этом чреве из дерева и железа. Я всё еще здесь. И я сделаю так, чтобы это имело значение.

Сквозь опухшие веки клетка постепенно обретает четкость. Соль уже застыла на щеках, и я осознаю, что, должно быть, плакала. В этой камере нет койки, даже клочка соломы. С балок свисают фонари, их свет мягкий и неровный, окрашивающий стены в болезненно-золотой цвет. Цепи висят без дела, поскрипывая при каждом крене судна. Наверху главный люк приоткрыт ровно настолько, чтобы пролить тонкую полоску света на доски пола.

Похоже, команда всё еще оправляется от последствий шторма. Сапоги гулко стучат по палубе, канаты натягиваются на битенгах, голоса то затихают, то вновь звучат громче. Я узнаю плотника, Сейнта, по его ровному тону. Голос капитана сюда не доносится, что меня удивляет — он ведь так любит отдавать команды своим людям.

Я сосредотачиваюсь, просеивая звуки, сопоставляя имена с лицами, которые видела. Плотник Сейнт. Ларк — юнга, которого я подчинила, и который, возможно, помог бы мне даже без моей магии. Мэтч, проявивший проблеск милосердия, хотя я не знаю, как долго это продлится. Его напарник, тот, что усмехался и плевался, не назвал мне своего имени. Пока что я буду звать его Крысой, как и любого, кто выбирает обращаться со мной плохо. Да, это кажется правильным.

И остается капитан, Сейбл. Он явно мне не доверяет. Мои пальцы сжимаются в кулаки, пока края наручников не врезаются в кожу. Ему доставляет удовольствие охотиться на меня на собственном корабле. И нельзя забывать про кожаный ремешок у меня во рту, заставляющий пускать слюни, как больное щеня.

Сейнт. Ларк. Мэтч. Крыса. Сейбл. Я повторяю их имена про себя, привязывая к лицам. Лучше помнить их всех, думаю я, и улыбка трогает мои губы.

Сирена внутри меня пробуждается, полная предвкушения.

Я просыпаюсь от холода. Озноб пробирает до костей, и из-за него почти невозможно собрать мысли в кучу. Когда зубы начинают стучать, я замечаю, что кожаный ремешок исчез. Я трогаю язык, не веря своему счастью, а затем разминаю челюсть, чтобы унять боль. Напрягая слух, я прислушиваюсь, не слышны ли крики или топот сапог по палубе, но — тишина. Должно быть, глубокая ночь.

Рана на ноге всё еще пульсирует, и с каждым толчком боль пронзает меня. Если начнется заражение, я обречена, если только на корабле нет костоправа. Там, где гвоздь проткнул ступню, теперь видна темно-красная корка. Мысль о том, чтобы сорвать импровизированную повязку, вызывает тошноту, но иначе нельзя, если я хочу очистить рану и избежать инфекции. Беглый взгляд на закрытую решетку клетки заставляет меня выдохнуть с облегчением. Мэтч принес мне ведро, пока я спала.

Я ползу к нему, цепи кандалов гремят, волочась по полу, и я стараюсь двигаться так, чтобы никто не проснулся и не обратил на меня внимание. Я знаю, что матросы спят в гамаках в нескольких футах отсюда, по другую сторону люка, их дыхание поднимается и опускается в такт волнам, несущим корабль. Прислонившись к ржавым прутьям, я морщусь от агонии, развязывая кусок парусины на ноге. Кровь присохла к ткани, так что, снимая ее, я снова вскрою рану. Лучше быстро, чем медленно. Я считаю до трех и срываю повязку.

Ткань отрывается с влажным звуком, и боль такой острой вспышкой стреляет вверх по ноге, что пальцы впиваются в доски пола.

Я зачерпываю ладонями воду и начинаю промывать открытую плоть. Жжет, но я знаю, что это необходимо, поэтому дышу через силу, пока дрожь не покидает руки. Закончив, я быстро расправляюсь со своим платьем: отрываю несколько полосок с помощью клыков. Одной из них я перебинтовываю раненую ногу, а остальные тщательно полощу в ведре и вешаю на край, чтобы просохли.

Снова оседая на дерево, я чувствую, как усталость берет верх, размывая края моего зрения. Желудок урчит, сообщая то, что я и так знаю. Звук тихий, но настойчивый. Если я не поем в ближайшее время, силы иссякнут окончательно.

Краем глаза я замечаю движение под лестницей, ведущей на палубу. Я замираю, дыхание перехватывает. Что это было? Осторожно приподнимаюсь, чтобы получше разглядеть узкое пространство, но там никого нет. Отлично, значит, началась стадия галлюцинаций. Я тру виски пальцами, пытаясь взять себя в руки. Если повезет, сон вернется еще на пару часов до рассвета, и я приду в себя.

Я уже собираюсь вернуться в свой любимый угол клетки, когда снова замечаю темную фигуру. На этот раз силуэт виден отчетливо. Пират прислонился к одной из деревянных балок и смотрит в мою сторону. Он не утруждает себя тем, чтобы спрятаться. Его голова склонена набок, будто он с любопытством пытается разгадать меня как загадку.

Как долго он за мной наблюдает? Он что, думает, я буду просто терпеть, как он пялится? Жар заливает лицо, я впиваюсь ногтями в ладони.

— Уходи, — выплевываю я — возможно, чересчур резко для моего нынешнего положения. Но мне плевать. Спина выпрямляется сама собой. Я не позволю этим людям лишить меня чувства собственного достоинства или гордости.

Пират не шевелится ни на дюйм. Вместо этого он склоняет голову на другой бок и скрещивает лодыжки, устраиваясь поудобнее. Я хмурюсь и крепко сжимаю челюсти.

— Если хочешь причинить мне вред, знай: я буду сопротивляться. — Мой голос дрожит, и я ненавижу себя за это. Я осторожно сажусь, готовясь защищаться всем, что у меня осталось. Мой взгляд фиксируется на его горле. Хватит ли остроты моих клыков, чтобы разодрать его? Скорее всего.

— Ты загнала себя в довольно неудобное положение. — Его голос спокоен и тих, как море на рассвете в погожий день. Но в нем есть нечто противоестественное, чему я не могу найти объяснения. Это звучит как шепот, отдающийся эхом по всему кораблю, и хотя он стоит в нескольких футах от меня, кажется, будто он шепчет прямо мне в ухо. Я борюсь с желанием закрыть его ладонью.

Этот человек — не человек, он не может им быть. Я уже собираюсь спросить, кто он и что такое, когда он делает шаг ближе к моей клетке, аккуратно заложив руки за спину. Его осанка прямая и гордая, он идет ко мне широкими шагами, хотя доски не скрипят под его весом. Может, я все-таки галлюцинирую?

Я часто моргаю — раз, другой.

— Ты боишься меня? — спрашивает он, словно оскорбленный моей реакцией, теперь почти вплотную стоя у решетки.

Боишься меня?

Боишься меня?

Боишься меня?