Песни улетающих лун
Шрифт:
А потом вдруг странные существа начали просыпаться в девственных немеречах леса. Вот из провалом скалящегося дупла выглянули чьи-то глаза — пролетавшая мимо утка крякнула, резко метнулась в сторону… Вот между деревьями кто-то запел человеческим голосом тягучую непонятную песню, — от изумления сонный воробей скатился с верхушки липы на землю; взъерошившись, повертел головкой и, никого не увидя, раздвинул широко клюв, трусливо пискнул… Вот из оврага выскочила лосиха: чей-то разбойничий свист прогнал ее от лакомого куста.
Лосиха, гонимая свистом, помчалась между деревьями, — и здесь, под сводом сосновых веток, чуть не столкнулась с бегущим прямо на нее человеком. Вид его еще больше напугал сильного красивого зверя; вздрогнув, лосиха отпрыгнула и, давя кусты, бросилась наутек.
А человек ничего не замечал вокруг. Расталкивая, распихивая мешающие ему ветви, он то бежал, то шел торопливым спотыкающимся шагом, погружаясь в лес все глубже и глубже. Кисти его рук были расцарапаны до крови, пуговица на воротнике вырвана с корнем, по щекам лился пот.
Он, задыхаясь, добежал до какой-то прогалины и, обессиленный, рухнул лицом на землю.
Не двигаясь, точно мертвый, лежал он на холодной земле, и холодный Северный Ветер шевелил на его голове черные, с проседью, пряди.
… Лягушки и жабы замолчали, как по команде. Где-то вдали оборвалось короткое пение бекаса-баранчика; воробей, моргнув, опять залетел на ветку; утка, последний раз крякнув, утихла и спряталась.
В лесу на какое-то время наступила полнейшая тишина.
— Ой, татеню… — веселый и чистый, совсем рядом послышался голос.
Яков открыл глаза; рывком оторвав голову от земли, с ужасом уставился на ближайшее дерево.
В десяти шагах от него, возле дерева, улыбаясь, стояла Ирка.
Глава шестая. Только ты одна
Прошло полчаса с тех пор, как Шейнис неожиданно куда-то умчался, а Малюго все сидел в прежней позе: на корточках, спиной привалившись к стене, левой рукой трогая разбитые в кровь губы. Справа от Степки маятник в футляре часов качался с мерным постукиваньем.
Часовая кукушка снова вылезла из воротец; противным голосом крикнув, вывела Степку из оцепенения.
Часы показывали девять.
Страх не давал подняться, приковал, словно железом, к стене его спину. Но взгляд Малюго, слух его, все его мысли были обращены вперед: к приоткрытой ведущей в коридор двери, из-за которой не слышно было ни звука.
Еще полчаса он просидел, не шелохнувшись.
Опять раскрылись игрушечные воротца, крикнула со стены кукушка. Ни Шейнис, ни Ворка не возвращались за бывшим старостой; казалось, все забыли о его существовании. Сделав над собой почти нечеловеческое усилие, Малюго поднялся на ноги.
Тихо-тихо, на цыпочках, он направился к двери. Зачугуневший рукой открыл пошире. Длинный коридор был пуст, дверь на улицу нараспашку открыта.
— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, спаси мя и помилуй… — прошептал Степка.
Миновав коридор, он выглянул из распахнутой двери на улицу. За выходом расстилалась заросшая колючкой площадка; богатые запахи майского вечера манили весной и свободой.
Ужас по-медвежьи заворочался вдруг прямо под сердцем. Охваченный паникой, Малюго вернулся в комнату… и, трижды перекрестившись, снова выбежал в коридор.
…Из сельсовета во двор вышел бледный, как смерть, человек в старом испачканном пиджачке. Медленно, словно ему и некуда было спешить, прикрыл за собою дверь, сошел по ступеням. Он, однако, не вышел прямо на улицу, а повернул за угол здания и там, перепрыгнув через забор, уже не сдерживая себя, со всех ног бросился пустырями к реке.
Ужень лениво шлепала зыбью по лодкам. Степка пробрался через лозняк; путаясь и матерясь, отвязал веревку от колышка. Поискал безуспешно, не оставил ли кто в своей лодке весел. Запрыгнул; тревожно оглядываясь по сторонам, оттолкнулся что было силы… Лодка, отдаляясь от берега, достигла середины реки — и вот, подхваченная теченьем, двинулась навстречу заре, багровыми полосами изливающейся за лесом. Степка неожиданно для самого себя расхохотался; опустившись в изнеможении, улегся на дно. Первая вечерняя звезда уже загорелась в закате, и лодка, двигаясь к ее свету, точно к огню маяка, уносила его все дальше и дальше.
Однако плыл он недолго.
Как видно, мстительная Ужень не хотела нести этого человека: уже у первой излучины из вод показалась голова белокурой девушки с красивыми и злыми глазами, и какая-то сила бросила лодку прямо на берег.
Малюго, от отчаянья застонав, спрыгнул; ногою вытолкнул лодку в воду. Она, уже не обремененная ношей, опять поплыла к закату — и через пару минут слилась с его красно-кровавым пламенем.
Теперь Степка бежал по полю; на краю его, на холме, возвышался литовский замок. Желтые звездочки курослепа замертво падали под сапогами беглеца, и в это же время вырастали над его головой все новые и новые звезды — и, вырастая, складывались в таинственные, никому уже не понятные знаки… Впереди поле кончалось смешанным лесом, над которым поднималась луна; в закате медленной тенью проплыли на запад утки…
Тут Степка остановился, сделал два шага назад.
Из леса, до которого оставалось не больше ста метров, на поле вышла медведица. Два ее глаза с мерцающими в них лунными бликами, смотрели, не отрываясь, в широко раскрытые глаза человека.
Так несколько секунд они и стояли, уставившись друг на друга; небольшие клыки поблескивали в пасти животного. Потом медведица, показывая отливающую серебром шерсть на своей могучей груди, потянулась… и вдруг, издав вой, от которого затряслись лесные верхушки, прыжками побежала на Степку.
Еще секунду Малюго стоял на месте, парализованный ужасом; затем из груди его вырвался дикий вопль. Словно подгоняемый ветром, Степка бросился наутек.
Он бежал, не чувствуя под собой земли, не видя перед собой поля, — и точно знал, что надолго его не хватит.
Медведица догоняла. За спиной он слышал ее прыжки, лязг челюстей; потом и дыхание зверя, теплое и гнилое, точно адским огнем обожгло его спину…
— Ма-маааа! — закричал Степка, падая и закрывая руками голову.
Висевшая над полем луна, сорвавшись с неба, упала где-то за лесом; ночь накрыла Малюго, зубами холодных звезд вгрызлась в узкую спину…
Странные, странные проплывают над Белоруссией ночи: сверху, на небе, блестят мохнатые звезды, внизу, в озерах, — они же. Между землей и небом, между озерами и яругами бродят по гатям тени, бродят у родников виденья, бродят туманы над реками, слышатся над болотами голоса; летят над прудами луны, летят над затонами песни сгинувших поколений.
— Приди, приди, встань над водами, утренняя звезда, явись та, которую любит Месяц, тьму разгони, свечи зажги в излуках…