Песни улетающих лун
Шрифт:
Незнакомец не отвечал, а ребе, расхаживая взад и вперед, продолжал тараторить:
— Ведь даже продавец Зелиг Шифринский скоро будет в Святой Земле со своею женой и грудным ребенком, — а из Шифринского праведник, как из моей бабушки — председатель Синода! Даже красотка Ривка Блувштейн, которая и слова-то такого “цадик” в жизни не слышала, разделила участь величайших раввинов! Если уж Ривку считать праведницей, то почему же тогда не считать и дурня-сапожника Сашку Фукса, влюбленного в Ривку по уши и сейчас катящегося следом за ней? Да что там говорить, ведь даже Любка Балясная по кличке Любка Большая Грудь, лучшая в Белоруссии специалистка по подделке продовольственных карточек, вот-вот докатится до Святой Земли, — и все ее семеро выблядков, нажитых от семи разных мужчин, катятся вместе с нею! Ведь даже Фроим Давидзон, отец одного из этих выблядков, катится, словно всю жизнь свою отдал Торе, — а из левого кармана его пиджака сыпятся золотые монеты царской чеканки, которые по глупости отдал ему на сохранение племянник его, воришка при жизни, а нынче еще один праведник Борех Капланский; а в правом кармане Фроима — донос на собственную жену, который он, правда, так и не успел отправить! А что ты скажешь за великого праведника хромого Меира? Жаль, здесь нет его жены Баси, ты бы спросил у нее, кто и за что повредил ему в юности левую ногу. А может быть, вспомним теперь семейства Шустеров, Дрейманов, Меирсонов в полном составе или шофера Хаима Шпиндла, укравшего два передних колеса с колхозной машины, на которой сам же и ездил, и его братца Аврома, спершего два оставшихся задних? Или завскладом Довида Штрума, который воровал колхозное мыло, засовывая его себе в одно некошерное место? Или активиста художественной самодеятельности, баяниста и фокусника Гершеля Залкинда, — после его концертов в соседнем колхозе забеременили три белоруски и две полячки — и еще одна шикса неизвестной национальности! Ха-ха, я совсем забыл о честнейшем и праведнейшем колхознике Меире Рыбаке, авторе талантливейшего доклада “О подлой сущности иудейской и прочих религий”, — сразу же после доклада нас и арестовали, — теперь он катится в Иерусалим, словно писал всю жизнь толкованья к Геморе. Что ж, на Святой Земле его выступление будет встречено продолжительными аплодисментами!
Хасиды захохотали. Их бескровные лица, оплывшие и удлиненные книзу, смеющиеся выцветшие глаза и подпрыгивающие пейсы казались еще фантастичнее рядом с человеком с закрытыми глазами, на лбу которого еврейскою буквой “шин” пролегли скорбно три глубокие складки. А на небе то тут, то там уже проступали звезды, и в синем немом безбрежье отчетливо нарисовались заливы, реки и острова белесой дороги магордского бога Раморра, называемой на иврите Дерех ха-Ойр и по-русски Млечным Путем.
— Ведь даже я, — никак не унимался реб Борех, — старый пень-недоучка, испепеленный за свои грехи Богом, даже я со своими ребятами дерзко вознамерился отправиться вместе со всеми, — лишь только с твоей помощью мы освятим луну! Так кто же тогда ты такой и почему ты оставлен Творцом в этой стране мертвецов, почему ты не катишься к жизни и свету, к текущим реками меду и молоку? Может, ты совращал маленьких девочек? Может, ты убил свою мать, проказник? Или ты скажешь, что просто был эпикойресом и не верил во Всемогущего? Милый мой, а какой дурак в Него нынче верит! Ничего, нам любой сойдет, будь он хоть со свиным пятачком вместо носа! — Тут, не в силах сдержать своих чувств, старик обнял незнакомца и чмокнул в щеку.
И тогда тот открыл глаза.
В черных больших глазах незнакомца отразилось, как в зеркале, лицо реб Бореха. Лицо это на миг увеличилось: старик внимательно вглядывался в новичка, — и вдруг, перекосившись, растаяло. Злочевер, охнув, стремительно отпрыгнул от гостя. Хасиды с изумлением смотрели на своего учителя: руки и ноги ребе дрожали, как в лихорадке. Старик по-прежнему не сводил глаз с лица незнакомца, потом медленно перевел их на его руки и снова поднял их. В глазах его стоял ужас.
— Ну, что же ты замолчал? — спросил старика незнакомец. — Скажи своим хасидам,. чтобы покрыли мне голову.
В это время над крышей ближайшей хаты огромным и тусклым шаром показалась луна; свет ее устремился к евреям. Луна поднималась над крышей с такой же невероятной скоростью, как до этого опускалось солнце. Поднимаясь, она становилась меньше, однако свет ее при этом был ярче и чище, и девять лиц казались освещенными бесчисленными огнями. Только лицо незнакомца, как это ни было странно, все еще было сокрыто мраком.
— Ну же, старик, — проговорил последний, и даже сквозь темноту ребе ощутил его взгляд. — Не медли. Луны уже созрели.
— Н-нет… — заикаясь, выдавил из себя реб Борех. Он отступил еще на пару шагов; загораживаясь, выкинул вперед руку. — Нет, нет, я не могу!… Тебе нельзя быть в Числе!
Тот, кому только что отказали, не спускал с лица старика властного взгляда. Теперь и в его глазах отчетливо отражалась поднимающаяся луна. Зато почти не угадывались в его зрачках звезды: луна затмевала их блеск своим роскошным сиянием. Самых маленьких звезд не было видно совсем, и лишь самые яркие слабо мерцали в глазах гостя и на небесах, в волнах лунного света. Странное оцепенение охватило вычерченные на сером фоне сети деревьев, крыши и полуразрушенные заборы, всю землю и все светила. Среди этой мировой неподвижности только Злочевер и стоявший перед ним казались сейчас живыми.
— Дайте ему… — совсем тихо, почти неслышно, прошептал, наконец, старик. Он даже не докончил фразы, а только сделал своим хасидам беспомощный знак рукой.
В глубочайшем молчании один из учеников ребе приблизился к гостю и накрыл его голову черной ермолкой. Когда хасид вернулся на свое место, старик вытянул руки перед собой, — в ладонях его появилась тут же истрепанная, обтянутая кожей книга. Реб Борех открыл молитвенник: на полуистлевших страницах в свете луны буквы зашевелились и засияли лиловым блеском.
Громким, однако по-прежнему неверным от волнения голосом Злочевер проговорил:
— Хвалите Господа! Хвалите Господа с небес, хвалите Его в вышних. Хвалите Его, все Ангелы Его, хвалите Его, все воинства Его. Хвалите Его, солнце и луна, хвалите Его, все звезды света…
Старик не докончил еще псалма, когда луна над его головой, словно гаснущая огромная лампа, померкла, а под ногами раздался страшный оглушительный треск разверзаемой бездны.
Высоко в небе, словно приходя в себя после случившегося, тревожно моргали звезды; их слабый блеск не в силах был осветить земли. Лица и силуэты хасидов стали неразличимы, и только лицо их учителя было ярко освещено: в каждой руке старика горело по факелу. Два пламени поднимались над головой ребе серебряными рогами, и свет их, холодный и яркий, был тот же, знакомый — лунный: реб Борех, казалось, зажег факелы от потухшего на небесах светила.
Злочевер первым нарушил молчание.
— Все подойдите ко мне, — проговорил он торжественным и даже несколько напыщенным голосом — и тут же просто добавил: — Только смотрите, не заходите вперед: провaлитесь к чертовой бабушке.
Хасиды, осторожно ступая, столпились за стариком, и под лунными факелами стали видны девять лиц; десятого же, только стоявшего перед Злочевером, среди них не было.
— Смотрите. — Светящиеся рога с головы ребе сползли осторожно вниз. У ног его земля обрывалась круто; тьма и отдающая гнилью жара поднимались из образовавшегося провала.
— Вот вход в пещеры, ведущие в Иерусалим. Поверьте, путь будет не слишком долгим. Если крики и стоны подземных жителей будут смущать ваши души, громче читайте тхилим.
Злочевер отыскал глазами рыжего Эли, протянул ему один факел.
— Ну всё, — в голосе его опять зазвучали торжественные нотки. — Я иду впереди, ты будешь последним… И еще, евреи, — добавил он, приглушая голос. — Поосторожней на спуске!
И ребе шагнул вперед. Сначала темнота отрезала ему ноги, потом туловище; затем и голова старика утонула в черной дыре. Вслед за учителем, нащупывая спуск ногами, сошли под землю низенький Мойше и длинный Авремл по прозвищу “Каланча”; один за другим хасиды исчезали в провале.
Когда уже и замыкающий, Эли, спустился по самую шляпу, голубоватый свет хлынул ему на голову, и в небе разом бисером зазвенели звезды. Эли поднял глаза и увидел: над ним опять серпом горела луна, — а там, где пролег Огненный Путь, восемь звезд двигались к краю неба, и только одна, девятая, еще оставалась на месте, как будто бы колебалась, стоит ли ей плыть вслед за подругами. И от этой картины в мертвых глазах хасида блеснули слезы; сердце, остановившееся давно, забилось в груди с неожиданной силой.
— До свиданья, луна, — тихим серьезным голосом сказал он, и ему показалось, что луна качнулась легонько, будто бы отвечая. И глядя на нее, Эли понял, что ему очень хочется хотя бы еще разок взглянуть на местечко, которое он оставлял навсегда.
Он высунул голову и увидел, что двор и улица заполнены птицами, смутно знакомыми и совсем незнакомыми людьми, домашними и странными, невиданными животными… Недалеко от провала мужчина в крестьянской рубахе гладил по шее корову с золотыми рогами; пацан с удочкою в руке сидел, свесив ноги, на крыше соседней хаты; другой пацан, зажимая в подоле рубахи светящиеся изнутри яблоки, лез через частокол; тут же, возле забора, целовались, тесно прижавшись друг к другу, двое; над их головами кружились белые птицы; лев с огненной гривой и с фосфорическим рогом единорог бесшумно бились, а может быть, просто играли возле сирени; так же бесшумно между деревьями сада и теми двоими, спаянными в объятье, табуном промчались и растаяли на бегу серебристого цвета кони…