Чтение онлайн

Неожиданно мышь заметалась и улетела с поляны: из-за деревьев в круг вышла стая волков. Волки, вытянув морды, то замирали на месте, то, царапая землю острыми когтями, приближались неуверенными шажками, словно пытались, но были не в силах остановиться. Горящее дерево имело над ними непонятную власть, и хищники двигались к пламени, как зачарованные; в глазах их прыгали багровые отблески.

Вдруг, жалобно взвизгивая, звери бросились врассыпную. Из пепла тряпок, летящего с веток, родились в воздухе семь черных сов; с криком облетели верхушку дуба и, проскользнув отраженьями по Орлоге, исчезли на той стороне реки.

Завидев сов, старик оборвал молитву; на лбу его выступил пот. Невыносимый страх комом подвалил под живот, и всем существом колдуна овладело одно желание: бежать, поскорее бежать с этого места к людям.… Однако сидящий в нем Мохту заставил его вытащить из чехла на шее бронзовый Меч. И тогда шаман, подпрыгивая и крича, дергая ногами и взмахивая руками, принялся бегать вокруг священного дуба. Он обежал дерево несколько раз и затем, издав нечеловеческий вопль, от которого в поселении, проснувшись, заплакали дети, проткнул свою грудь Мечом.

Потом, спотыкаясь и истекая кровью, вытаращив глаза, налитые одновременно и счастьем и ужасом, он бросился в пламя, уже захватившее половину дуба: снопами искр, языками огня, клубами дыма все выше и выше и выше рвущееся в бездны неба.

Теплым июньским вечером тысяча девятьсот девятнадцатого года чекисты расстреливали двоих: крестьянина Иосифа Высатинского и его двадцатичетырехлетнего сына Михася.

Приговоренных со связанными руками поставили на краю заросшего диким шиповником лога. Яков негромко, подстраиваясь невольно под общий тон вечера, переговаривался со Степуновым, потом, как бы нехотя, встал рядом с ним и вытащил из кобуры маузер. Степунов уже держал свой пистолет наготове. На минуту в Оврагах воцарилась напряженная тишина; кроме шепота молящихся отца и сына не слышно было ни звука. Шейнис, передергивая затвор, подумал вдруг, что в первый раз ему приходится расстреливать людей самому; потом мысли его вернулись к жене, которая уже второй день не могла разродиться. Из травы на его сапог вылезла ящерица; быстро перебирая лапками, перелезла через носок, снова исчезла в траве, — и там, где она исчезла, тут же послышался голос кузнечика. Кузнечик верещал взволнованно и взахлеб, — быть может, он старался убедить в чем-то стоящих друг против друга людей, — и вот, поняв, что так у него ничего не выйдет, выпорхнул из травы желтой божьей коровкой. Божья коровка, сложив свои крылышки, села на руку Якова, торопливо прошлась по ней, — и, превратившись в жужелицу, с беспокойным гудением заметалась над его головою. Сделав пару кругов на фоне заходящего солнца, жужелица, как будто захваченная его пламенем, вспыхнула, словно спичка, и пеплом полетела на землю…

Тут старший из Высатинских, не выдержав, резко прервал молитву; повернувшись рывком и упав на колени, вцепился в Шейниса умоляющим взглядом.

— Янкель! — дрожащим голосом крикнул он. — Янкель, Христом Богом тебя молю, не забивай ты нас! Мы же соседи, жили душа в душу. Батьку твоему я всегда помогал: деньгами чи мукой, чи еще чем… Янкель!!! — закричал он уже во весь голос, следя с перекошенным от страха лицом, как Шейнис поднимает на него маузер. — Не бери ты грех на душу!…

Из далекого царства мертвых летела к местечкам ночь. Длинели и исчезали, сливаясь, тени людей и птиц. Гонимы ветром, грозной татарской конницей неслись над холмами тучи; в Оврагах красные ягоды горели, как налитые кровью глаза голодных волчиц. Пуля попала Иосифу в щеку, сын спиной навалился прямо на него.

Степунов, разъединив сапогом лежащие друг на друге тела, убедился, что дело сделано до конца. Шепотом матерясь, принялся за ноги перетаскивать трупы к заранее вырытой на дне Оврагов прямоугольной яме. Русая голова Михася безжизненно волочилась по кочкам; лицо его казалось испуганным и удивленным. “Хоть бы помог, чертяка”, обиженно думал Федор, косясь на Якова Шейниса.

А Яков, не отрываясь, серыми злыми глазами молодого и сильного волка смотрел на застывшее над западом пламя.

Гигантским холодным пожаром над западом стыл закат, и в этом пожаре сгорало все, что приснилось. Сгорали холмы и овраги, леса и покрытые васильками поляны, сгорали дороги и гати, озера и тихие реки, болота в лесах и ручьи в заросших ольхой ложбинах. Черными хлопьями копоти над горизонтом густели тучи, в пролом между ними пожар струился брызжущим веером; вакханальным потоком лучей изливался на погибшую землю. В Волчьих Оврагах отблески пламени бродили по лицам убитых отца и сына, в лесу следы его меркли на стволах сосен, а за холмом, в местечке, огонь низвергался в окна крестьянских хат, дрожал в маленьких глазках только что появившегося на свет пронзительно кричащего существа, в глазах измученной лежащей в постели женщины, в глазах суетящихся вокруг родственниц и соседок. По пути запаляя стволы деревьев, пожар спускался к Ужени, по распущенным прядям плакучих ив переливался в реку. Сгорающая река уносила его к востоку, в сторону польского кладбища; по всей июньской земле, на плитах старых и новых кладбищ сгорали и становились все неразборчивей славянские и еврейские, латинские и арабские слова и даты: священная грустная летопись Белоруссии сливалась с наступающей вслед за пожаром тьмой. Из этой бездонной тьмы на сгорающее местечко раскатисто крикнул сыч, крик его подхватили перепел и неясыть, гневно гукнула выпь, клекотом отозвался ворон, засмеялись вороны с сороками, — и вдруг, заглушая все остальные звуки, запели вдали соловьи. Два томных и нежных голоса летели к горящим крышам, переливаясь, пели на птичьем своем языке птичью Песнь Песней, — и в сгорающей синагоге склоненный над книгой Борех Злочевер на миг оторвался от чтения; посмотрев в окно, улыбнулся чему-то мечтательно — и снова, покачиваясь, зашевелил губами. В синагоге было темно и пусто, и только свеча в железном стакане еще давала огонь, и в его умирающем свете еще видны были квадратные буквы, — а на низкие крыши местечка уже ложились страшные тени, и во дворах его, приветствуя ночь, собаки уже залились тонким, злобным и радостным лаем.

— Зося, ну Зоська же… — Ну наконец-то.

Зося открыла глаза.

Ирка с хитрой улыбкой сидела перед ней на коленях; играя проводила по Зосиному лбу сухой травинкой. Зося с изумлением разглядела на Иркиной голове маленькую золотую корону с еврейскими буквами посередине; одета же Ирка была в белое, точно снег, платье, удивительно оттеняющее ее черные локоны.

— На себя посмотри, — засмеялась Ирка, с удовольствием наблюдая за изумленьем сестры.

Зося подняла руку; ахнув, приподнялась на локте. Вместо своего порванного на груди, запачканного землею и кровью платья она увидела такое же, как у Ирки, белоснежное одеяние.

— На месте, на месте, — сказала Ирка, глядя, как Зося нащупывает на голове корону. — Ты, Зоська, прям королева.

Неожиданно для себя самой Зося заразилась весельем младшей сестры и, со смехом, раскинув руки, упала на землю. Небо висело над ее головой совсем низко — казалось, до него можно было достать рукою. Редкие, разбросанные по его краям облака лежали почти неподвижно; на фоне распростертой по небу радуги парила орлиная пара.

Закрыв глаза, Зося досчитала зачем-то до десяти, потом больно ущипнула себя за руку, снова открыла глаза и опять, не в силах сдерживать радость, рассмеялась. Ей было так хорошо, как никогда еще не было раньше.

— Как хорошо, что ты меня разбудила. Мне снились кошмары. Будто мы катимся по пещерам. И так страшно, кругом змеи и… руки…

— Знаю, знаю, — перебила сестру Ирка. — Это было ужасно! А помнишь, когда мы перекатывались через… — тут она с быстрым содроганьем запнулась. — Я так кричала, Господи, как я кричала, мы все кричали, даже Семен! И только ты одна молчала, и это было, может быть, самое страшное: твое молчание. И когда мы, наконец, прибыли, ты все лежала такая бледная и не открывала глаз. Мама сказала, чтобы мы тебя пока не будили, но мне так хотелось, чтобы ты поскорее увидела…

— Мама? — Зося снова приподнялась. — Где она?

— Там, — Ирка махнула рукой на соседнюю гору, по которой лентой тянулась крепостная стена. — И бабка с Семеном там, и все наши, с местечка. Красивые все, страсть, мужчины все в талесах, короны на головах, — ты не поверишь, когда увидишь! Только Оси я там не нашла: сестренка его сказала, что он сумел убежать тогда. Но мама его говорит, что он тоже скоро прибудет. — Тут глаза Ирки загорелись лукаво. — Зато знаешь, кого я там видела? Угадай!

— Ну не знаю, сдаюсь, — в ответ улыбнулась Зося.

— Все ты знаешь, не притворяйся! Сергея. Ты увидишь его — не поверишь. Эдаким принцем его вырядили — красивый, как черт! И бандюки его лесные — залюбуешься. Ну ладно, что говорить, пойдем, сама все увидишь. — Ирка, поднявшись на ноги, протянула сестре руку.

Зося поднялась тоже и огляделась вокруг.

Они стояли на склоне горы посреди огромного еврейского кладбища.

За каменною оградой кладбища, ползущей по склону вниз, торчали маковки церкви, виднелась крыша утонувшего в масличных деревьях монастыря. Горы вокруг были похожи на превращенные в камень волны; на соседней горе золотой купол высокой синей мечети поднимался над жилыми постройками.

Город, раскинувшийся внизу, казался вымершим, а может быть, он просто еще не проснулся; над его плоскими крышами, редко взмахивая крыльями, кренясь и увеличиваясь в размерах, летела навстречу сестрам еще одна орлиная пара. Зося заметила вдруг, что дома накренились, точно от ветра, сдвинулись со своих мест — и тоже медленно поплыли навстречу…

— А еще, — затараторила Ирка, как только они оставили кладбище и двинулись между заборами в сторону крепости, — мне снилось, что мы вовсе не катимся по пещерам, а летим вместе со звездами прямо по небу. А еще мне снилось, что мы играем с папой в прятки в лесу и прячемся за деревьями, а он не может нас отыскать. Помнишь? — Ирка оглянулась и тут только обнаружила, что Зося давно отстала и теперь стоит, задрав голову и глядя куда-то вдаль. — Зоська! Ну иди же, потом посмотришь! — крикнула она в нетерпении.