Песни улетающих лун
Шрифт:
По оставленному мертвецами местечку до рассвета бродили сны.
Нудные шли века, неотличимые друг от друга, падали в реку Орлогу годы.…
Каждое лето Прран выбирал себе новое тело, каждое лето заколотого Мечом избранника закапывали возле священного дуба — закапывали таким образом, чтобы корни дерева касались кровоточащей раны. Потом наступали голодные зимы, и то один, то другой охотник встречал убитого в заснеженной чаще: бог Прран, оставивший дерево и поселившийся в теле жертвы, помогал людям найти медвежью берлогу, наводил на лисьи норы, доставал с ветки и приносил в ладонях дрожащую от испуга птицу.
Приходило новое лето, — и выбиралась новая жертва. С пеньем старинных гимнов, с плясками и игрой на магических барабанах очередного избранника Пррана — восьмилетнего мальчика, худенькую отроковицу, сильного и высокого пленника — вели всем селом на заклание. Ночью к своей звезде летела, расправив красные крылья, душа убитого, — сонмища диких лун встречали ее в Воротах Раморра протяжным и радостным воем.…
Никто теперь не узнает, кто первым усомнился в словах охотника, повстречавшего в лесу Пррана, — но вот постепенно, сначала несмелым шепотом, потом все громче и громче, начали раздаваться голоса, протестующие против кровавой традиции. Потом смута прошла, и снова Меч Мохту входил острием в плоть человека, и, страшные, слышались крики, и кровь опять нагревала бронзу оружия. Но что-то необратимое совершилось уже в пошатнувшемся до основания мире…
Был самый конец весны, когда на холме, неправильным конусом нависшем над поселением, недостойные потомки магордских первопроходцев поставили двухметрового истукана — таких истуканов делали поселившееся неподалеку племя светловолосых галиндов. Изменившие отцовским обычаям люди расставили перед новым богом десятки корзин, полных яблок и груш, малины, крыжовника и земляники, расстелили медвежьи шкуры и набросали на них куски сушеной говядины и специально испеченного с лесными орехами хлеба. В этот же день колдуну по имени Кaага, у которого от старости выпали зубы, волосы и даже брови, сообщили, что ни один человек отныне не падет жертвой не нужного никому обряда.
Это был конец. Старик, согбенный под тяжестью ужаса и позора, ушел с собрания, провожаемый презрительным смехом. В тот день никто его больше не видел, и только ночью, когда поселение погрузилось в сон, он, закутанный в плащ, появился перед священным дубом. На шее его, в мешочке из свиной кожи, висел Меч Мохту. В руке старик держал тлеющую головешку.
Долго в молчании старик простоял у дуба.
Оранжевое светило над ним висело между огромными тучами, окутанное красноватою дымкой, — его отражение покачивалось в приглушенно рокочущей у подножья холма Орлоге. Призрачный свет стекал на узловатые ветви, украшенные разноцветными тряпками, на девять кабаньих клыков, торчащих в мощном стволе. Такой же древний, как дуб, и такой же недобрый лес окружал поляну полукольцом; деревья, кусты, полчища лесных духов внимательно смотрели на колдуна.
Старик продолжал молчать; душа его серой птицей ждала приказаний Мохту.
Наконец, живущий в теле шамана бог магордского племени заставил старика поднять руки над головой. После приветствия Мохту обратился к живущему в дереве Пррану:
— Ты знаешь, Прран, что здесь произошло. Этой зимой ты уже не согреешься в человеческом теле. Мое положение, впрочем, не лучше: у старика нет ни учеников, ни наследников, — значит, когда он уйдет, и я останусь бездомным. Но самое худшее нас ждет впереди.
Мне рассказывали полуденные светила: с юга по рекам и облакам движется грозный Дух. В руках Его меч из молнии, на голове Его корона, сияющая, как утренняя заря, плащ Его белоснежен, как пена и молоко, глаза Его излучают реки огня, в устах Его благословение и проклятие. Целые армии звезд бежали от Его ярости в наши леса, они дрожат от ужаса, когда говорят о Нем. Сам Повелитель Снов сражался с Ним на берегах Свароги, — верные Повелителю луны не могут сдержать Его воинств: разбегаются в панике, переходят на Его сторону, прячутся в дуплах деревьев. Вчера Он пронзил Агарру и Вэрру, сегодня Он побеждает нас, завтра Он сбросит в реки и этих жалких божков, которых ставят повсюду трусы-магорда.
Из-за деревьев тысячи духов с затаенным дыханием слушали эту речь. В захватившей мир темноте слышны были шелест травы, шорох ползущей ящерицы, жужжанье невидимого жука да где-то в лесной непрогляди — горький пронзительный вой волчицы и жуткие вопли неясыти. Когда бог Мохту умолк, шаман увидел, что небо над лесом странно осветилось огнями. Тогда старик, моргая взволнованно, задрал к светилам лысую голову — и не узнал их. Новые, литовские и славянские, звезды сияли над ним счастливым блеском недавно рожденных миров, и колдун угадывал с отвращеньем и горечью непривычные, чуждые имена…
— Тайвога, — прошептал он беззубым ртом, не в силах сдержать рвущейся из груди тоски. — Тайвога, звезда магордского утра, где ты?…
Последние отраженья магордских звезд река уносила в небытие. Еще какое-то время будет слышаться в этих местах птичий язык исчезающего народа, еще старики в селеньях будут петь вечерами тягучие песни о берегах и бурунах прародины, еще человек, называющий себя Толкователем Птиц, успеет собрать сохранившиеся песни в Книгу, — но эти последние всплески затихающей жизни осветят уже новые и чужие звезды…
— Ну что же, — теперь тишину нарушил сидящий в дереве Прран. — У нас есть убежище. Мы уйдем с тобой в землю, в лоно Великой Матери! Земля укроет своих сыновей, и мы проспим годы, быть может, века, десятки веков. Но я уже ясно вижу перед глазами тот день, когда на этом вот самом месте люди совершат старинный обряд. Кровь потечет по дырам, закапает нам на лбы, — и тогда мы, опухшие от долгого сна, отряхивая с ладоней мертвых червей и с ног перегнившие корни, разрывая тенета трав, выйдем из наших нор. Деревья опять, словно для страстных объятий, распахнут нам навстречу руки; дрожа от возбуждения и испуга, крикнут на дорогах вороны; в чащобах, словно собаки, забрешут из нор лисицы; в болотах сразятся с цаплями черные жабы; на крышах затрубят красные аистихи, и сразу на четырех реках лунами на копытах станет кровавой пеной Конь Повелителя Снов.
Вскоре вокруг дуба уже лежал горою валежник.
Старик, раздув умирающий огонь головни, лег на землю; долго плачущим голосом бормотал нараспев древние, уже никому в округе, кроме него одного, не понятные гимны. Потом он поднялся на ноги.
Голос шамана зазвучал пронзительнее и громче, когда он поднес свой факел к сухим ветвям.
Длинные языки костра поднимались все выше и выше. Они то тянулись к небу багровыми лоскутами, то разбрасывали снопы искр, то меркли в густых клубах дыма. На почерневшем стволе уже покрывались копотью кабаньи клыки; иногда, подхваченный ветром, костер доставал до свисающих с веток тряпок — они сгорали веселым и быстрым пламенем и пеплом сыпались наземь.
Широкий колеблющийся круг света озарял ночную поляну. За этим кругом ночь была непроницаемо-темной, и можно было услышать, как духи и юные звезды возбужденно раскачиваются на лесных ветвях и верхушках. Иногда, облитая красным светом, выделялась из черной цепи сосна; через мгновенье снова сливалась с заколдованным кругом.… Внизу, под холмом, напуганная пожаром стайка скворцов понеслась на другой берег Орлоги. Прямо на середине реки скворцы превратились в воронов; рыбы, поднявшись из глубины, уставились на них круглыми немигающими глазами. Над головою шамана кружилась, бросая огромную тень, летучая мышь.